А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Те скрипели и стучались стволами о края станков. Черные кривые тени лежали на песке, точно землю исчеркали полосами.
— Для учения приготовили,— объяснила Шура.— Тут неподалеку кавалерийская дивизия стоит... Лозу рубят саблями. Видишь, ее сколько тут? Возов пять, не меньше, а? А еще тут рядом есть место, где они препятствия на лошадях берут. Кони у каждого эскадрона разные... Тачанок с пулеметами полно. У бойцов шпоры, пики с флажками..,
— Лучшая в мире конница.,—с гордостью сказал Володька.
Где-то за холмами пропела труба. Звук ее повис в тишине и смолк.
— Пошли быстрее,— с беспокойством проговорила Шура.— Слышишь, сигнал?
Они торопливо зашагали в сторону от лоз. Вдали послышался глухой шум. Откуда он доносился, было трудно попять, но что-то громадное неудержимо катилось по полю. Казалось, из-за холмов идет сплошная стена ливня. Земля задрожала от слитного топота: еще невидимая лавина конницы охватывала холмы кольцом грохота, звона и ржания. И медленно над краями холмов вставала полоса клубящейся пыли.
Первые сотни всадников вынеслись из ложбины. Коричневые, белые и черные потоки хлынули на поле. Они слились в тугой вал, над которым сверкали вспышки вскину- тих сабель. Кони, люди перемещались в одну клокочущую громаду, неудержимо катящуюся с холмов, затопившую
все вокруг.Испуганно оглядываясь, Володька и Шура бежали по полю. Перехватывало дыхание, ноги утопали в песке. Грохот за спиной нарастал. Земля заныла от бешеного ритма копыт. Казалось, еще немного, и Шура упадет. Володька схватил ее за плечи и толкнул в яму. Вместе с ней покатился на дно.
Где-то снова пела труба. Первые ряды всадников уже врезались в коридор из тонких лоз. Воздух полоснули зигзаги клинков. Подсеченные прутья полетели в песок. Лавина выкатилась на поле и, разделившись на эскадроны, точно растворилась в тучах пыли. Еще долго было слышно ржание, крики людей...
Володька и Шура выбрались из ямы. Поле было пустынно, и только одинокие, несрубленные лозины колыхались на ветру. Землю усеивали размолотые, копытами лошадей прутья и опрокинутые кресты деревянных станков.
Платье и руки Шуры были в песке. Володька осторожно стал отряхивать ее.
— Ну, что ты? Испугалась, дурочка? Это же учение... Он краем рубашки вытер пыль с ее лба, потеребил за кончик носа, и Шура слабо улыбнулась.
— Вот и пришли за счастьем,— засмеялся Володька.— Чуть кони не растоптали.
— Это дальше,— прошептала она.— Еще далеко...
Они шли молча. Все та же горячая тишина висела над землей, звенели кузнечики и колыхался в мареве горизонт. Но теперь словно что-то изменилось в облике окружающей природы. Резко вскрикивала невидимая птица, четче обозначились камни, вгрузшие в песок, и все это — ленивое движение облаков, шорох ветра в цепкой выгоревшей траве — все несло неосознанную тревогу. А, может быть, тревога была в самих людях, и поэтому они так часто оглядывались, прислушивались и торопливо шагали вперед, вытирая с лица пот и тяжело дыша.
— Зря мы пошли полигоном,— сказала Шура.
— Странно,—задумчиво проговорил Володька.— Вот так живешь. Ешь, пьешь. Нормальная жизнь. И не знаешь, что где-то рядом вот такое... Ходят в атаку, пушки бьют.
— А там, дальше,— Шура показала за холмы,— там самолеты бомбы бросают. Цементные бомбы, они не взрываются... Их потом подбирают и снова кидают. Если целыми остаются... Тут все под войну отдано. На море щиты из бревен плавают. Корабли по ним из дальнобойных орудий стреляют. В лесу зенитки стоят. Самолет тянет за собой надутую колбасу, а зенитки тарахтят. Теперь тут ничего не вырастет. Все выбили да вытоптали...
Показались горы. Были они с покатыми вершинами. На небольшом плато стоял мраморный мавзолей с приткнувшейся к нему хибарой, сбитой из досок и листов фанеры. Покосившиеся каменные столбы, увенчанные гранитными чалмами, указывали место заброшенного мусульманского кладбища. Крошечные ящерицы прятались в глубоких прорезях витиеватых букв... Из темных обвалившихся пещер дышало погребной сыростью. В траве валялись вросшие в землю осколки белых колойн и грубо обтесанные камни.
Они проходили по подземным переходам, останавливались в пещерах. Где-то капала вода, не спеша и размеренно капли долбили камень. Под темными сводами попискивали летучие мыши, шевелились, осыпали пыль и известковую крошку. Иногда гора словно вздрагивала бесшумно,—то из какого-то отверстия дышал сквозняк и колебал тяжелый, устоявшийся воздух. Здесь не было ни стрелок, ни надписей, и ничто не говорило о том, что это место посещается людьми. Но, приглядевшись, Володька и Шура увидели на стенах следы ударов кирок, на полу — углубления для костров и окаменевшие бревна. Прошло, наверно, много веков с тех пор, как голоса последних жителей пещерного города наполняли шумом подземные переходы.
Когда-то сюда въезжали высокие арбы на двух колесах, и ямах лежало зерно, а в кузнице шипел кожаный мех и наперебой стучали о наковальню молотки. От всего этого остались только полосы сажи, глубокие колеи дорог и пробитые в скале квадратные окна, похожие на крепостные бойницы. Пыль покрывала все толстым слоем. Может быть, В этом-слое пыли лежал прах истлевших одежд, сгнившие ясли конюшен, раскрошенные ветром каменные крупицы обожженных огнем глиняных горшков... Проходили сотни лет, были пожары, землетрясения, эпидемии и войны, за это Время вымирали и рождались новые поколения, а падающие со свода пещеры капли успевали выдолбить в камне всего лишь выемку величиной в ладонь. И сейчас, подставив каплям сдвинутые ладони, Шура смотрела вверх, туда, откуда из темноты летели ей навстречу тяжелые, литые, как пуля, свинцово-холодные водяные желуди.
Они молчали, но думали об одном и том же. Капли стучали, как часы, и каменный громадный футляр отзывался на каждый удар гулким эхом.
— Когда человек уходит... умирает,— сказал Володька,— от него не остается ничего... ничего... Память, дела... это все разговоры...
— А все, что нас окружает,— возразила Шура,— дома, тротуары, корабли?..
— Мы все привыкли измерять временем одной человеческой жизни. Нашей собственной жизни. Мы все считаем, . что никогда не умрем. Умирают другие. А раз будем жить бесконечно долго, то и никогда не забудутся наши, мать, отец, дети... кровать, на которой спим, комната... Ты понимаешь? А в самом деле, через два поколения, через сто лет уже никто не вспомнит о нас. Словно мы и не существовали на свете. Вот в этом городе жили тысячи людей, а что мы знаем о них? Они все ушли, словно под землю провалились...
— Они перебрались на берег,— сказала Шура,— построили крепость... Возник новый город.
— Нет, я говорю сейчас не о целом народе. А о каком-то Перебейноге или Али-бабе, который вот тут сидел когда-то, закоченев от холода, и собирал по капле воду в кривобокий горшок!..
— Ты считаешь, что все напрасно? —. спросила Шура.— Живем или не живем, все равно через сто лет; даже не вспомнят.
— Да черт с ними, пусть не вспоминают,— вдруг засмеялся Володька.— Я к тому, что для чего-то же я родился в этом мире? Хотя, я думаю, если буду жить честно, без подлостей и выдержу все, что заготовлено мне наперед, то, глядишь, это и потомкам пригодится...
— А я об этом не думаю совсем,—тихо произнесла Шура.— Просто живу... чищу картошку, на танцы хожу. А потомки? Это будут, наверно, мои дети.
Они нашли палки и начали ворошить ими груды камней, отыскивая монеты.
— Не так-то это просто,— говорила Шура, бродя по колени в траве и внимательно разглядывая землю под ногами.— Иногда в таком месте найдешь, что только удивляешься — как сюда попали?.. Да и людей сюда много ходит... Экскурсии и просто так, каждый за своим счастьем.
Они вышли к мавзолею. Из-за угла показался высокий грузный человек. Он держал в руках по ведру с расплескивающейся водой. На нем были нечищеные яловые сапоги выше колен и черный старый пиджак, распоротый на спине. Цыганская борода курчавилась на щеках.
— Здешний смотритель,— проговорила- Шура.— Он тут все оберегает. Это же вроде музея.
Они сели неподалеку.
Смотритель растопил летнюю печь. Повесил над огнем котелок, налил воды и сел, скрестив ноги, рядом, то и дело дуя на плохо горящие сучья. Когда вода закипела, бросил в нее картошку и пшено, стал помешивать деревянной ложкой.
— Чудные вы люди,—смотритель отхлебнул, пожевал губами и сплюнул неразварившееся пшено.—Чудные, ей-богу... Зачем вам эти глиняные монеты? Все ищете, ищете. Небось вокруг ни одного камешка неперевернутого нет...
— Так примета такая,— возразила Шура.— Найдешь — счастлив, а нет...
Она развела руками и засмеялась.
— Иному человеку,— произнес смотритель,— не скажи, что он счастлив, так и помрет, ничего не заметив. Ищут монеты, точно это справки с печатями на получение пайки счастья.
— Ничего не поделаешь,— Володька прикурил от уголька, глубоко затянулся дымом.— Если такая легенда, то, наверно, приятно найти... Все-таки старинная штука. На улице не валяется.
— Это так,— усмехнулся в бороду смотритель.— Находят — радуются, как дети, друг перед дружкой хвалятся,
— А много тут монеток?
— Да уж древние люди постарались,— буркнул смотритель, пряча под бровями смеющиеся глаза.- Позасовыва-и во все щели.
— А чего вы улыбаетесь? — удивился Володька.— Для себя-то нашли?
— Я же смотритель. Мое дело смотреть, чтобы всем ватило,— ответил тот и склонился над котелком. Он сощурился от дыма, стал мешать варево ложкой, постукивая о край.
— А я не нашел,—с огорчением произнес Володька. Назад возвращались молча. Как-то незаметно и день прошел. Когда вернулись к морю, оно было неузнаваемо. Стремительно катились темные волны. Они подходили к берегу и взметали вверх пенные хвосты. Раздраженно кричали чайки, испуганно шарахаясь в сторону при каждом-новом ударе валов... Причал был пустынен, и только у бревенчатой кромки покачивались баркасы со свернутыми парусами.
— Прозевал я свой автобус,— сказал Володька.
— Не дрейфь,— подбодрила Шура,— я тебя на ялике и порт доставлю. А оттуда любой машиной до своего городка доберешься.
Они пошли по -поселку, стучась в дома. Так насобирали полкорзины яиц и купили тяжелую связку рыбин утреннего улова. Разморенный усталостью и жарой, Володька плелся за девушкой, которая легко ступала босыми ногами по бурлящей пылью дороге.
Володька с опаской подошел к краю причала. Он заглянул в бухающую волнами глубину и покачал головой. Ни слова не говоря, Шура прыгнула в ялик, подтянула его за веревку.
— Ну!? Давай!.— закричала она, и Володька неловко, ногами вперед стал сползать с бревен. Он нащупал ступнями качающийся борт лодки и, отпустив пальцы рук, рухнул в ялик, больно ударившись бедром. Шура несколькими ударами весел развернула лодку и погнала от берега. Качалось, что вот-вот они перевернутся. Все вокруг было мокрым. Пена шипела у бортов.
Володька вцепился пальцами в скамейку, то и дело движением плеча стирая со щеки соленые брызги.
— Утопишь ты меня... Эй! Осторожнее,— покрикивал он и натянуто улыбался, стараясь не показать охватившего его страха;
Взлетая на гребень, лодка на миг застывала в невесомом полете и вдруг падала вниз, зарываясь носом в горбатую спину волны.
- Не выбраться! — закричала Шура, с трудом удерживая ялик против волн,— Шторм идет... Волнение! Переждать надо-о! Или вперед?!
— Давай назад! — Володьке было стыдно и страшно. Он совсем потерял над собой контроль — губы дрожали, а в голосе появилась какая-то противная визгливость-.— Греби назад!!
Шура бросила на него отчаянно-веселый взгляд и, выбрав момент, повернула лодку кормой к волнам. Набежавший вал.поддал ее, и ялик вз'летел на гребень. Володьке казалось, что его сейчас выбросит из лодки. Он почувствовал, как отделяется от скамейки, стиснуло дыхание, и он на какой-то миг вдруг увидел все — уже далекую полосу берега, бесконечное лохматое поле воды и желтый круг заходящего солнца...
Он сполз со скамейки и опустился на дно лодки, не чувствуя спиной ударов вальков весел. Волны выбросили лодку на берег. Нос лодки ткнулся в песок, она развернулась боком, и следующий вал опрокинул ее и поволок по дну. Пошатываясь, мокрый, Володька побрел к дюнам, не слыша криков девушки. Он лег и, дрожа от холода, прижался щекой к теплой земле. Его колотило, как в лихорадке, а в закрытых глазах плыли фиолетовые кольца...
Шура с трудом вытащила лодку на берег и разделась. Она развесила на кустах платье. Даже умудрилась спасти из волн связку рыбин и корзину с наполовину перебитыми яйцами. Затем зарылась в песок и устало закрыла веки. Все ее тело ныло, а ладони были словно обожжены. Невидимое море стучало о край земли. Волны выплескивались на пляж, катя перед собой мыльную пену.
К вечеру Шура насобирала сухих веток и зажгла небольшой костер. Она подошла к лежащему Володьке и остановилась перед ним.
— Я тоже перепугалась...
Парень промолчал, сделав вид, что спит. Шура присела рядом.
— Есть хочешь?
— Ресторан закрыт,— пробормотал Володька.
— Кто тебе сказал? — удивилась девушка.— Открыт, как всегда.
— А меню уже отпечатали? — хмуро спросил Володька.
— Еще утром! — обрадовалась Шура.—Шашлык из свежей рыбы... Яичница на железном листе...
— Вез масла?
— Одно ведро воды заменяет грамм масла... Володька встал и нехотя поплелся к костру. Он сел на корточки перед жаркими тряпочками огня и протянул к ним растопыренные пальцы.
— Дров надо на ночь,— озабоченно проговорила девушка, и они зашагали вдоль берега, вытаскивая из песка хрупкие от морской соли обломки досок и коряг. Так вышли па вершину дюн.
Солнце уже зашло, и небо сделалось темным. Над горизонтом висела длинная красная туча. Неровная, с зазубринами, она лежала у земли, хищно вытянув свое длинное острие. Совершенно черная степь была пустынна. Удары моря колыхали гулкую тишину...
Шурка поежилась и пошла вниз. И сразу их окружила темнота, в которой тихо шуршал песок, скрипели ветки кустов и бухало море. Окутанным темнотой и окруженным ночными звуками людям вдруг стало тревожно. Они окликнули друг друга и пошли навстречу, вытянув руки. Володька почувствовал, как его шеи коснулась холодная ладонь девушки, и ее тихий голос спросил:
— Ты?!?
— Я...
Он взял ее за руку и пошел впереди, на одинокий огонь костра.
— День сегодня какой-то... запутанный,— сказал Володька.
— Уже ночь...
- Они бросили на землю дрова и сели около светящихся углей. Шурка достала рыбу и стала продевать сквозь нее прутья. Потом, взяв по пруту, они склонились над огнем. Подсохшая чешуя горела, вспыхивая искрами. Рыбы шевелили хвостами, и жабры их раздувались, роняя в костер шипящие прозрачные капли...
Поев полусырой рыбы, они стали молча подбрасывать В костер небольшие кусочки дров. Ломали на части хрустящие коряги и клали крест-накрест в колыхающиеся языки огня. Сидели долго, пристально глядя, как с шорохом рушатся пылающие угли.
— Тебе, наверно, дома влетит за то, что не вернулась и порт? — спросил Володька.
— Нет,— ответила девушка.— Не от кого влетать. Я в общежитии живу... Четыре человека на один чулан... Даже радоваться будут...Завтра воскресенье. К девчатам морячки придут...
— А к тебе тоже?
— Нет,—проговорила Шурка и щепочкой поворошила угли. К небу медленно поплыл звездный столб искр...
— Ну, а мать... отец?
— Ты что, следователь? — засмеялась девушка и, собрав С камня рыбьи кости, бросила в огонь.— Вот так если бы всегда... Никакой посуды мыть не надо...
Она натянула на колени подол платья, съежилась от ночной сырости.
— Отец у меня нетрудовой элемент... он швейцаром работает в ресторане «Якорь»... Не был там? Стоит у двери, как генерал. Форма на нем такая. А под ней ничего и нет — все пропил... Он и мать пропил. И меня бы пропил, да не на такую напал. Я вещи в узелок и — в управление порта. Работа так себе, но устаю сильно.
— Замуж тебе надо,— посоветовал Володька.
— Ну и дурак ты,— возмутилась Шурка.— Я вот в вечернюю школу хожу, еще неизвестно, кем буду. Тогда встретимся, сам увидишь...
Она обиделась и ушла в темноту. Ее долго не было, и Володька почему-то загрустил. Он несколько раз ее окликнул и, не получив ответа, насупился, положил подбородок на сдвинутые колени и замер, не шевелясь. Костер был похож на жаркую морскую звезду, которую перевернули на спину и она, двигая красными щупальцами, все никак не может подняться... Морская звезда с трепещущими воздушными лучами изгибалась на черном песке, выбрасывала щупальцы в стороны или, сложив их в пылающий жгут, поднимала к небу...
Шура вернулась и принесла большую охапку сухой морской травы. Она расстелила ее возле костра и позвала парня.
— Иди спать... уже холодно...
Они легли, повернувшись друг к другу спинами. Трава пахла гнилью и ракушками...
— Ты извини меня,— неуверенно начал Володька.— Я не хотел обижать...
— А я так и не думаю,— ответила девушка. Она вздрагивала от холода, растирая ладонями озябшие ноги.— Слушай, ты не будешь позволять себе лишнего?
— Еще чего,— буркнул Володька и отодвинулся.
— Ты обними меня,— попросила она,— зуб на зуб не попадает...
Володька растерянно помолчал, потом повернулся к ней и неловко положил руку на ее плечо. Шурка, уткнулась лицом ему в плечо, и прерывистое дыхание девушки затеплилось сквозь рубашку.
— А тебе... тебе влетит? — спросила она шепотом.
— Нет... я на практике... Мой дом за тысячу километров отсюда...
— А ты кто?
— Надо раньше было спросить,— засмеялся Володька, — до того, как обнял...
И он почувствовал, что обидел — тело ее напряглось и чихание стало медленным, с легким хрипом. Казалось, еще немного, и она отбросит его руку и уйдет снова. И, перепугавшись этого, Володька заговорил быстро и бессвязно:
— Я дома буду строить... Еще год, и буду строить... Л что, разве это плохо? Я через год приеду, диплом в рамочку, а сам — к начальству... «Простите, но гражданка Шура в общежитии чахнет, как фикус без солнца...»
Девушка с облегчением засмеялась и, укладываясь удобнее, жалобно проговорила:
— В спину дует... Вдруг на старости будет радикулит...
Володька подгреб к ее боку морской травы, и Шура, успокоившись, прошептала сонным голосом:
— Смешной ты какой-то... . Она пригрелась на плече у него, сон смыкал ее глаза,а монотонные удары моря убаюкивали, мерно раскачивая ночную тишину, наполненную звездным блеском, черным небом и красным светом костра. Володька еще долго лежал, боясь пошевелиться, хотя его левая рука совершенно онемела и он ее почти перестал чувствовать. Только, словно булавками, остро покалывало в кончиках пальцев.
И на другой день море продолжало грызть берег, плюясь пеной и раскрошенной галькой. А небо было по-прежнему до удивления голубым, без единой складки.
Шура нашла красную и синюю глину, и они раскрасились полосами. Гонялись друг за другом по пляжу. Она убегала от него в море, и накат валил ее с ног.. Володька вытаскивал Шуру на берег, и они, обессиленные, падали па песок. "Но и тут неугомонная Шура тянула к нему руки и хватала за взъерошенные волосы, и Володька на четвереньках полз от нее, коленями бороздя песок. Он садился на плоском ракушечнике и смотрел, как Шура снова несется навстречу тяжелой волне.
Она ожидала, когда волна отхлынет, и медленно шла И надвигающемуся валу, осторожно ступая по дну моря на котором черными черепахами блестели круглые валуны.
Ее коричневая от загара фигура в это время казалась еще тоньше рядом с гудящей стеной вздыбленной воды.Володька приподнимался на камне и глядел на нее, вытянув шею, с растерянно-удивленным выражением лица.
Унесет ее волна... унесет,ей-богу...
Володька срывался с камня и торопливо, по острым ракушкам, на подгибающихся ногах, бежал к морю...
Успокоилось море только к полудню. Волны еще катили темными буграми, но были уже тише. Вдвоем они столкнули лодку в воду.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21