А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Хинт Ааду

Золотые ворота


 

На этой странице выложена электронная книга Золотые ворота автора, которого зовут Хинт Ааду. В электроннной библиотеке park5.ru можно скачать бесплатно книгу Золотые ворота или читать онлайн книгу Хинт Ааду - Золотые ворота без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Золотые ворота равен 177.43 KB

Хинт Ааду - Золотые ворота => скачать бесплатно электронную книгу


ЗОЛОТЫЕ ВОРОТА
Роман
(эстон.)
Разве не тогда я приобретал так много, так быстро, что во всю остальную жизнь я не приобрел и одной сотой того. От пятилетнего ребенка до меня только шаг. А от новорожденного до пятилетнего — страшное расстояние.
Ребенку, который видел лишь одно весеннее сияние, для которого потом настал вечер и солнце навсегда закатилось.
...что-то колышется, движется. Откуда-то льется яркий свет. И ему хорошо. Потом кто-то склоняется над ним, вот уже совсем близко. Страшно, и он плачет...
Затем появляется Доброе-Доброе-Доброе. Страх исчезает. И он перестает плакать. Доброе совсем рядом. Он касается ручонками чего-то мягкого и теплого — чем его кормят. Смеется, но есть еще кто-то, теперь он улыбается и ему.
Лааси! Сыночек Лаас!
...Светло. Что-то колышется, движется, и он весь во власти великой трепетной Доброты и Света.
Примерно так Лаас Раун мог бы описать свое первое воспоминание. В полной мере выразить его он все же не смог бы, для передачи ярких, хотя и неопределенных ощущений у грудного ребенка нет подходящих слов. А след этого переживания в памяти сохранился. Может, это была люлька, в которой он качался. А может, Доброе была мама, которая склонилась над ним. Но кто же тогда был тот, кого он испугался и кому он потом все же улыбнулся?
Следующее воспоминание Лааса Рауна из его раннего детства было уже определеннее — к сожалению, он не знает, то ли оно родилось у него самого, то ли возникло позднее из рассказов матери и других людей.
...В комнате водят хоровод. Поют, под потолком горит лампа. Он уже умеет ходить. И, не в силах только смотреть со стороны, пытается втиснуться в хоровод. Ему протягивают руки — кто именно, этого он не помнит. Идет по кругу, все по кругу и, наверное, вслед за взрослыми пытается даже что-то лепетать. Берут ли его танцевать на середину круга, этого он не помнит. Но когда он с хороводом доходит до бабушкиной кровати, в штанишках становится мокро. Он не помнит, что стало потом, не помнит даже того, было ли ему стыдно, или, уже в сухих штанишках, он снова втиснулся в хоровод.
Рассказ матери, спустя много-много лет, тоже не прояснил этого его воспоминания. Мама лишь говорила, что ребенком Лаас был очень общительным. Влезал в хоровод, хотя сам еще мочился в штанишки. И только потом стал таким букой.
* * *
Да и чуть постарше он оставался резвым и веселым мальчонкой, даже «многоженцем» числился. Саадуская Вийя была его «домашней», дюжая, ширококостная Тийна — «женой рабочей», а самая красивая девушка в здешних краях — Роози Уйеэлу — «церковной женой». Не иначе он вместе с дедушкой, бабушкой или матерью побывал во всех этих семьях из деревни Сельяку и видел, что комнатка у Вийи всегда чисто прибрана, что рослая Тийна Ванатоа в поте лица уже трудилась поденщицей и что с красивой Роози Уйеэлу было бы здорово ходить в церковь.
Сам Лаас не помнил, чтобы он говорил это. Но, видно, так оно и было, иначе откуда бы мама и другие взяли этот разговор.
Следующую историю Лаас все же сам помнил — мало ли что дедушка, который давным-давно покоится в земле, рассказывал о ней матери и другим.
...Отец находился в Таллине на плотницкой работе, бабушка и мама — в мызе на сенокосе, а они вдвоем с дедушкой оставались дома.
Дедушка смастерил внуку салазки, маленькие саночки, и ничего, что было лето,— салазки вовсю скользили по траве. Рожь у деревенских мужиков стояла как лес, и, если туда войти, кто знает, сумеешь ли потом выбраться. Но и трава тоже очень большая, почти по колено, и обомшелый каменный забор ужасно высокий, такой, что лошадка, которая на палочке, даже если подняться на носочки и вытянуть шею, не сможет заглянуть через него. Дедушка, конечно, сможет, дедушке верхние камни забора достают до ременной пряжки. Дедушке достают, а ему нет. И вдруг его саночки понеслись, подпрыгивая, ударились о камень и даже перевернулись.
Тут в траве что-то вильнуло и с шипением исчезло в каменном заборе.
— Ах ты сатана!
— Змея...
Но Лаас особо и не боялся их, и раньше видел. Ему приходит на ум другое:
— Дедушка, не говори плохих слов, мама не велит...
Дедушка усмехается и вынимает изо рта трубку:
— Смотри-ка ты, плохих слов. А что мне твоя мама сделает... И где она тут услышит.
— Маме надо все рассказывать!..
Затем они идут вместе, и дедушка все усмехается. Наконец гладит внука по головке:
— Оставайся, сыночек Лаас, таким же хорошим. И моя мама когда-то учила меня, и тоже хорошему; только за долгие годы это начинает забываться... А ты не забывай, у тебя память молодая...
Солнышко стоит необыкновенно высоко. Чуть-чуть только и можно глянуть на него, а если смотреть дольше, то в глазах становится темно. В воздухе движутся маленькие синие пушинки. Они то круто взмывают вверх, то снова опускаются вниз.
Потом они с дедушкой поднимаются на горку. Забравшись на нее и на мгновение задержавшись, они снова видят крестьянские поля, возле них за каменными оградами дома безземельных семей — Уйеэлу, Сааду и Ванатоа. Впереди же раскинулся мызный покос. Туда они и спешат — отнести маме и бабушке еду. Мама и бабушка заготавливают тут исполу сено — и для мызы, и себе, так что достанется и Пугу, и овечкам. За мызным покосом располагаются мызные поля и сама мыза со своими большими постройками и господским домом. Просто так в мызу ходить нельзя, от мызы лучше держаться дальше. Но к морю подходить можно, раза два они с дедушкой туда и ходили. Там лодки, а далеко-далеко дымок — это вроде бы пароходный дым.
— Дедушка, когда ты пойдешь ставить сети, возьми меня с собой!
— Нет, не будет больше из твоего дедушки рыбака. Дедушкина спина к вечеру ноет от боли, не будет больше из дедушки ни гребца, ни ловца. Вот вырастешь, сам в море ходить станешь.
Едва ли все это — и ясный летний день с несущимся перед саночками конем, с заползшей в камни змеей, с выругавшимся плохим словом дедушкой и всем другим, что запомнилось,— было в точности именно так, как казалось позднее Лаасу. Но он помнит, что ему было необыкновенно хорошо, когда дедушка, придя на покос, рассказал матери про то свое плохое слово. Неважно, что с усмешкой. К осени дедушка так заболел, что не поднимался с кровати даже по утрам. Лаас своими голыми пятками топтался на дедушкиной спине — от этого дедушке вроде бы становилось легче. Или кто его ставил на дедушкину спину, или он сам забирался туда, этого он не помнит. Не помнит он и того, как умер дедушка. Просто его больше не стало. В памяти остались ясный летний день, змея и плохое слово, которое даже дедушке не полагалось говорить. А главное то, что дедушка про свое плохое слово все же сказал маме Лааса и бабушке.
Сколько же ему, Лаасу, тогда могло быть лет? Выходило, что дедушка умер поздней осенью, а зимой внуку исполнилось полных четыре года.
Но в следующее лето случилось такое, о чем никто, кроме Юулы и его самого, знать не должен был, что хотелось бы предать забвению, но что все же упорно продолжало сохраняться в памяти.
Снова лето, другое лето. Отец опять на заработках в Таллине. И опять бабушка и мама взяли в мызе покос —
надо было скосить сено, переворошить, высушить и убрать в стога; как всегда, два стога мызе — и один для своей коровы и своих овец. Только вот дедушки больше не было. Его, Лааса, еще опасаются оставлять дома одного, отводят к Юуле в Канарбику. Малюсенький, без клочка земли, лишь с парой овечек хуторок, куда приходилось идти по тянущемуся в сторону Уулуранна белесой лентой между крестьянских полей шоссе. Мать Юулы, вдова, ходила на поденку; сама Юула, хотя и старше его, Лааса, больше чем вдвое, все же была еще не в том возрасте, чтобы ее брать поденщицей. За кружку молока (коровы в Канарбику не было) Юуле приходилось быть ему, Лаасу, за компанию.
В комнате, в Канарбику, приятно пахнет можжевеловым дымком. Когда переступаешь высокий порог, сразу напротив виден печной очаг, висит на крючке котел. У них, у Раунов, дома плита, здесь же, в Канарбику, в комнате очаг и печь. У них дома кроме комнаты есть еще камора, передняя и чулан, в Канарбику только эта комната. Возле другой, глухой стены стоят две скамейки. За печкой высокая лавка, на которой спят. Там хорошо баловаться, прятаться под старой одеждой, а если завесить чем-нибудь маленькое, в четыре стекла, окошко, то в комнате становится совсем темно.
Юула обнимает его, даже целует.
— Когда вырасту, возьму тебя в жены,— говорит он. Но тут же словно бы сожалеет, что сказал так, потому что Юуле так далеко до его чудесной мамы. И сразу же берет половину своего обещания назад: — Я, конечно, возьму тебя в жены, но только... домашней... А Роози будет церковной женой.
Юула сердится.
— Роози такая же красивая, как мама, поэтому,— поясняет Лаас.
— Но Роози злая, и сердце у нее недоброе,— говорит Юула и все еще дуется.
— Ты бы тоже могла стать церковной, если Роози согласится быть домашней,— меняет он своих жен местами.
Затем они начинают эту самую игру.
— Давай в папу-маму играть,— предлагает Юула и щекочет его между ножками. А он в свою очередь должен так же щекотать ее, только у Юулы, у девочки, там все по-другому, совсем не так, как у него. Игра эта довольно приятная, но ему она скоро надоедает. Юула же хочет, чтобы ее щекотали еще и еще.
Вдруг кто-то вроде бы трогает дверь.
— Мама!— пугается Юула, и они сразу притихают как мыши, Юула идет глянуть, но никого там нет, был это ветер. Когда Юула возвращается, то предупреждает: — Только смотри никому об этом не говори!
— Почему?— спрашивает Лаас.
— Не говори другим, никому-никому!
— Не скажу,— обещает он, а самого почему-то душат слезы. Потом Юуле хочется поиграть еще, но он уже не хочет.
Он и в самом деле не рассказал об этой игре ни маме, ни другим, никому. Но это стало мучить его. Не столько, может, сама игра, сколько то, что о ней обязательно надо было молчать. Он помнит, что, когда его на следующий день повели в Канарбику, он, правда, пошел, но, как только они оказались вдвоем с Юулой, ему расхотелось оставаться здесь, и он вернулся домой. Юула не спросила, сказал ли он другим «об этом» — и без слов было ясно, что Лаас не рассказывал,— и остановилась между кустами можжевельника. Когда Лаас обернулся, Юула тоже оглянулась на него, потом каждый пошел своей дорогой.
Ключ от двери был сунут за приступок, он достал его и открыл замок. Кошка потерлась о его ноги и прошмыгнула в комнату. На чисто вымытом полу светились солнечные квадраты — это падал свет от окон. Радостно расцвеченные ходики на стене мерили время. Лаас постоял немного, собираясь было пойти за мамой и бабушкой на сенокос, как они, бывало, ходили туда с дедушкой; потом подумал, что мама начнет выспрашивать, почему он ушел от Юулы, и ему расхотелось идти. Лучше поспать. И он тут же, не раздеваясь, завалился на кровать.
Когда мама принялась вечером допытываться, почему он ушел от Юулы, то Лаас словно воды в рот набрал. Ведь он не смел рассказывать «об этом» другим, и матери тоже. Когда она спросила, не поругались ли они с Юулой, он только потряс головой.
— Онемел ты, что ли?— рассердилась мама.
Он испугался: вдруг она начнет и дальше расспрашивать и тогда может открыться то, что произошло в Канарбику; поэтому он сказал, что дома лучше. Это не было обманом — маме лгать нельзя,— дома, да еще без Юулы, и в самом деле лучше, можно поиграть с коровками, лошадками и овцами, которых прошлым летом смастерил ему из
дерева дедушка. Дома не надо играть в такую игру, о которой нельзя никому рассказывать. Мама недоверчиво покачала головой, и, когда к ним пришла мать Юулы, она еще и с ней поговорила о том, почему это Лаас ушел из Канарбику.
— Ах, поругались,— решила мать Юулы.— Наша девка тоже не ангел.
Но это не облегчило душу Лааса. Его по-прежнему угнетало, что он не смеет рассказать маме и другим, в какую игру они играли с Юулой в Канарбику.
А мама думала, что он заболел. Температуры, правда, не было, но куда делся прежний веселый ребенок? Есть болезни и без жара, говорит бабушка. К доктору Лааса все же не повели — да и где он, этот доктор,— чтобы и под рукой, и по карману.
Только вряд ли Лаас обмолвился бы об истинной причине своей «болезни». Даже доктору. Доктор ведь тоже принадлежит к числу «других»...
Отца Лаас видит совсем редко. Отец возвращается то из Таллина, то с парохода — там и тут он занимается плотницким ремеслом и недели через две опять исчезает. Зато у них, у Раунов, дом даже лучше, чем у других, где мужики не гнут горб круглый год на стороне. Чтобы дом в порядке содержать, одних только рук мало — для этого еще и деньги нужны, а в другом месте их заработаешь чуть больше, чем в здешнем, далеком краю. У безземельного нет ведь ни дерева, ни куста, любую доску и дранку приходится покупать, если хочешь обшить заново дом. В последний раз, когда отец был дома, он и обшил его новыми досками и выкрасил их ярко-желтой краской. Позволил и Лаасу маленьким молоточком забить с десяток гвоздей, не беда, что они искривились, как дождевые червячки, и отцу пришлось выпрямлять их. Он дал ему даже кисть в руки, когда дело дошло до покраски. От мамы им потом обоим досталось — краска, она ведь легко пристает к одежде. Да разве эти женщины бывают когда довольны работой своих мужчин?
В то время, когда отец ремонтировал дом, Лаасу особенно и не вспоминалась та «игра» — отца ведь не было дома, когда он, Лаас, в Канарбику играл с Юулой в запретную игру, и отец поэтому как бы не причислялся к тем, «другим». Отец словно бы не имел к этому никакого отношения. Но когда он уехал, Лаас снова, встречаясь с маминым взглядом, вспоминал свою ужасную тайну, о которой он не смел рассказывать. Он снова превратился в буку, у которого, как говорила мама, приходилось покупать слова. Но то, о чем говорили другие, он слышал хорошо.
В воскресенье, в час проповеди, бабушка навесила очки на нос и стала громко читать Библию. Она уже, наверное, несколько раз прочла ее и теперь опять приступила сначала.
На этот раз бабушка читала историю об изгнании из рая Адама и Евы. В райском саду росло удивительное древо, чьих плодов никто не смел есть. Однако змея, эта злая гадюка, взялась соблазнять Еву, мол, возьми и попробуй, когда никто не видит. Какие же на этом дереве были красивые красные яблоки! Ева не смогла устоять перед змеиным искушением, сорвала яблоко, попробовала и предложила Адаму. Но бог увидел — он видит все, даже самые тайные наши грехи,— и изгнал их из райского сада, обоих, Адама и Еву, за то, что они вкусили запретного плода с древа познания добра и зла.
— А разве бог не прогнал из райского сада и змею? — спросил Лаас.
— Об этом в Библии не сказано,— отозвалась бабушка. Она задумалась, посмотрела на внука и сказала через некоторое время: — Змею изгнали тоже, иначе откуда бы их столько развелось.
— Значит, все змеи в каменных заборах — это дети той самой змеи, которую изгнали из райского сада?
— Ясно, ее отродье!— сказала бабушка.
— А змея в райском саду людей не кусала?
— У тебя вдруг опять развязался язык, даже больше чем надо. Откуда мне все это знать,— ответила бабушка.— Научись читать, тогда своими глазами увидишь, что в книге написано.
Такими ли именно словами подтолкнула бабушка его к чтению, этого он не помнил с той отчетливостью, как запрет Юулы, однако в памяти осталась услышанная от бабушки история про Адама и Еву, которая очень сильно подействовала на него и, видимо, была одной из причин, по
чему он, в сравнении с другими деревенскими ребятишками, научился довольно рано читать. Адам и Ева вкусили запретного плода и были изгнаны из райского сада, они с Юулой играли в игру, о которой нельзя было говорить другим — запретную игру,— и ему представилось, что и его изгнали из родного дома, хотя он тут, словно бы тайком, и продолжает жить. Даже мама, которой он раньше открывал свою душу, поверял все свои горести и радости, казалось, уже не была ему близкой по-прежнему. И ветер не такой ласковый, и солнце не столь яркое. Часто в комнате и даже во дворе становится сумеречно, идет мелкий тоскливый дождь, и плачут крыши. Что теперь делает Юула, этого он не знает и знать не хочет, даже смотреть больше не желает в сторону Канарбику.
А где-то шла война. Люди жили в тревоге и печали. В деревне уже нет многих мужиков, и порой приходят письма, что кто-то даже убит. Теперь тут чужие, в серых шинелях, люди, русские, говорят на своем языке и ездят иногда на лошадях, у которых на спине седла. В Кообассяяре по приказу генерала начинают строить новую дорогу, и мама тоже должна там работать. Копают глубокие канавы, чтобы солдаты могли укрыться, когда немцы начнут в них палить с кораблей из пушек. Иногда в небе стрекочат аэропланы, порой русские, чаще немецкие, и тогда в Кообассяяре ухают зенитные батареи.
Поговаривают, что к Лиде Уйеэлу, матери красивой Роози, уже похаживает какой-то унтер. По словам мамы и бабушки, такого быть не должно, потому что уйеэлуский Михкель ходит в Польше под ружьем, а дома у них шестеро детей. Но люди говорят и поужаснее вещи. Будто кийгариский Нигулас — отсюда до Кийгари двадцать верст — изрубил на куски жену и родного брата. Приехал на побывку, ночью тайком, пробрался в дом и зарубил их прямо в постели. Раньше Нигулас был мужиком смирным, но научился на войне убивать, вот и дома сделал то же самое. Конечно, грех жены Нигуласа и его брата совсем без наказания оставлять было нельзя. Теперь всем троим конец. Нигулас сам пришел с повинной к уряднику, но, по слухам, это уже не поможет. Один русский офицер будто бы сказал лагуверескому Пээтеру, что и Нигуласа самого приговорят к смерти.
Лаас перепуган и видит во сне, что господь застает их с Юулой за греховной игрой и велит архангелу мечом из
рубить обоих на куски. Он в страхе кричит и засыпает вновь лишь после того, как мама, чтобы успокоить, дает ему сладкую воду. На мамин вопрос, что же он такого страшного увидел во сне, Лаас ничего не осмеливается сказать.
Приходит зима, в дымоходах завывает ветер, на улице метет метель. Мама и бабушка опечалены, тревожатся за отца, хотя он и не впрямую под пулями,— по счастью, перед самой войной устроился на шведское судно тимсерманом но сейчас и суда сколько угодно топят, даже если они и шведские.
Лаас уже читает, и бегло. Читает бабушке, которой очки уже стали слабы, по воскресеньям, в час проповеди, Библию. Мама с этим не очень мирится. Она не имеет ничего против того, чтобы ребенок читал — уж очень он неразговорчив, но пусть читает поучительные книги, хоть того же Каупманна, которого она только что купила ему в лавке Уулураннаского общества. И нечего читать эту толстую Библию. Она не для детей. Или если читает, то лучше Библию в рисунках — мама и ее принесла из лавки,— оттуда все лишнее убрано. Но бабушка не желает слушать такую Библию, ей нужна полная, где о человеческой жизни говорится всё как есть.
— Ребенок есть ребенок. Молодо-зелено. А то, что написано в толстой Библии, может испугать ребенка,— говорит мама.— Там много всякого такого...
— Оно так, да только мальчонка и в жизни встречает то же самое. Видит, что делают животные, да разве и люди лучше? Вытворяют почище скота... И все тайком... Пусть Святое писание сызмальства будет парню наукой, чтобы он не свернул с правильной дороги,— говорит бабушка.
Лаас держит язык за зубами, прямо-таки прикусил его, если бы можно было, навесил бы замок на рот. «...Только смотри никому об этом не говори!» Но бабушке хочется дальше читать. Время военное, и новых, посильнее, очков бабушке взять неоткуда.
Ближе к весне, дня через два после того как отелилась Лехмик, мама велит натопить баню и рожает Лаасу сестренку, которую школьный учитель на другой день пасхи нарек именем Малль. Радости никакой Лаасу от этого нет. Он уже наперед знает, что у его сестренки все так же, как
у Юулы... Будь это братишка, можно было бы вместе рыбачить в море, как тогда с дедушкой, а что с такой... одна сырость, мокрых пеленок да крика полный дом.

Хинт Ааду - Золотые ворота => читать онлайн книгу далее