А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Он прикрыл глаза и медленно провел рукой по лезвию. И клинок загорелся
льдистым бледным пламенем под его пальцами.
Майя ошеломленно смотрел на Мелькора.
- Как ты это сделал? Никто из них не умеет такого...
- Они отвергли Тьму, что древнее мира; отвергли и знания Тьмы. А
заклятия Тьмы сильнее заклятий Света. Все просто. - Мелькор протянул Майя
клинок: - Возьми.
Сердце Майя упало:
- Ты... отвергаешь мой дар?
- Это по праву твое. И я уже сказал тебе: нельзя купить ученичество
дарами. Благодарю; но я не присваиваю чужих творений, - Мелькор усмехнулся
грустно. - Возьми.
Майя принял из рук Мелькора холодно мерцающий клинок.
"Я не нужен ему, - тяжело думал Майя, - и мне некуда идти. Зачем я
ему? Слишком мало знаю. Слишком мало могу. Все кончено."
Мелькор внимательно посмотрел на молодого Майя и, поднявшись с трона,
коротко сказал:
- Идем.
Майя, стиснув зубы, медленно следовал за Мелькором.
"Сейчас скажет - уходи. И что я буду делать? Не вернусь. Ни за что не
вернусь. На коленях умолять буду - пусть у себя оставит. Все, что угодно,
сделаю. Только - с ним", - ожесточенно думал Майя.
Они стояли теперь на вершине горы. И Мелькор сказал молодому Майя:
- Смотри.
Сначала тот не видел ничего, кроме привычной темноты. А потом
рванулось над головой ослепительным светом - сияющее, огненное,
раскаленное... Майя тихо вскрикнул и прикрыл глаза рукой:
- Свет... откуда? Что это?
- Солнце.
- Это сотворил - ты?
- Нет. Оно было раньше, прежде Арды. Смотри.
И Майя смотрел, и видел, как огненный шар, темнея - словно остывал
кипящий металл, скрылся за горизонтом. И наступила тьма, но теперь Майя
видел в ней свет - искры, мерцающие холодным светом капли.
- Что это?
- Звезды. Такие же солнца, как то, что видел ты. Только они очень
далеко. Там - иные миры...
- Их тоже создал Единый? Как и Арду?
- Нет. Они были и до Эру; и он - не единственный творец, хотя всеми
силами пытается забыть об этом. Его имя - Эру - изначально значит "пламя";
но он называет себя Единым и пытается заставить остальных верить в это.
Молодой Майя, наверно, испугался бы, скажи это кто-то другой, не
Мелькор. Но сейчас страха не было: он верил Мелькору и восхищался его
гордой решимостью и мудростью.
"Он воистину бесстрашен. И воистину - могущественнейший из Айнур.
Недаром Валар так боятся его."
Вала взглянул на молодого Майя, и глаза его сияли, как звезды:
- Но почему же я раньше не видел этого? - спросил Майя.
- Не только ты. Другие тоже - до времени. Только смотрят, не видя.
Воля Эру. Я рад, что тебе они не смогли закрыть глаза.
И, положив руку на плечо Майя, так сказал Мелькор:
- Ты будешь моим учеником. Я давно решил. Еще когда увидел творение
рук твоих.
Он вздохнул и прибавил с непонятной грустью:
- И все-таки первым ты сделал - клинок...
- Повелитель... - выдохнул Майя.
- Отныне имя тебе - Гортхауэр. Нет, не "ненавистный": в разных языках
одни и те же имена означают разное. В том языке, что берет начало из Тьмы,
это имя означает - Владеющий Силой Пламени.
И улыбнулся светло и спокойно:
- Многому еще придется учить тебя, Майя Гортхауэр...


ПРО МАЙЯР
...Имен не осталось.
Приказано забыть.
Только следы на песке - на алмазном песке, на острых режущих осколках
- кровавые следы босых ног. Но и их смыло море, но и их иссушил ветер...
Ничего.

Когда Светильники рухнули, по телу Арды прошла дрожь, словно ее
разбудило прикосновение раскаленного железа. Глухо нарастая, из недр ее
рванулся в небо рев, и фонтанами брызнула ее огненная кровь; и огненные
языки вулканов лизнули небо. Когда Светильники рухнули, сорвались с цепи
спавшие дотоле стихии. Арда содрогалась в родовых муках, бешеный
раскаленный ветер срывал с ее тела гнилостный покров неживой
растительности, выдирал из ее недр горы, размазывал по небу тучи пепла и
грязи. Когда Светильники рухнули, молнии разодрали слепое небо и сметающий
все на своем пути черный дождь обрушился навстречу рвущемуся в небо
пламени. Трещины земли набухали лавой, и огненные реки ползли навстречу
сорвавшимся с места водам, и темные струи пара вздымались в небо. И
настала Тьма, и не стало неба, и багровые сполохи залили студенистые
низкие тучи, и щупальца молний жадно шарили по беснующейся плоти Арды. И
не стало звуков, ибо стон Арды, ворочающейся в родовых конвульсиях, был
таков, что его уже не воспринимало ухо. И в молчании рушились и вздымались
горы, срывались пласты земли, и бились о горячие скалы новые реки. Словно
незримая рука мяла плоть Арды и лепила новый мир, сдирая с него засохшую
корку старой кожи. И в немоте встала волна, выше самых высоких гор Арды, и
беззвучно прокатилась - волна воды по волнам суши... И утихла плоть Арды,
и стало слышно ее прерывистое огненное дыхание.
Когда Светильники рухнули, не было света, не было тьмы, но это был
миг Рождения Времени. И жизнь двинулась.

Когда Светильники рухнули, ужас сковал Могущества Арды, и в страхе
страхом оградили они себя. И со дна Великого Океана, из тела Арды вырвали
они клок живой плоти и создали себе мир. И имя дали ему - Валинор. Отныне
Средиземье значило для них - враждебный ужас, и те, кто не отвратился от
него, не были в чести у Валар...

Когда Светильники рухнули, не стало более преграды, что застила глаза
не-Светом. И он, забытый, потерянный в агонизирующем мире, увидел темноту.
Ему было страшно. Не было места на земле, которое оставалось бы твердым и
неизменным, и он бежал, бежал, бежал, обезумев, и безумный мир, не имеющий
формы и образа, метался перед его глазами, и остатки разума и сознания
покидали его. И он упал - слепое и беспомощное существо, и слабый крик о
помощи не был слышен в реве волн, подгоняемых бешеным радостным Оссе.
...И в немоте встала волна выше самых высоких гор Арды, и на гребне
ее, как на коне, взлетел, радостно хохоча, Оссе. Долго мертвый покой мира
тяжелым грузом лежал на его плечах. Но он не смел ослушаться господина
своего Ульмо. И теперь великой радостью наполнилось сердце его, когда
увидел он, что ожил мир. И не до угроз Ульмо было ему - он почуял свою
силу. Волна вознесла его над миром, и на высокой горе увидел он Черного, и
одежды крыльями метались за его плечами. Он смеялся. И смеялся в ответ
Оссе, проносясь на волне над Ардой. И в тот, первый День, Майя Оссе стал
союзником Черному Вале.

Вода подняла его бесчувственное тело, закрутила и выбросила на
высокий холм, и отхлынула вновь. И много раз перекатывалась через него
вода - холодная, соленая, словно кровь, омывая его, смывая с тела грязь.
Ветер мчался над ним, сгоняя с неба мглу, смывая дым вулканов, протирая
черное стекло ночи. И когда открыл он глаза, на него тысячами глаз
смотрела Ночь. Он не мог понять - что это, где это, почему? Это - Тьма?
Это - Свет? И вдруг сказал - _э_т_о_ и есть Свет, настоящий Свет, а не то,
что паутиной оплетало Арду, источаясь из Светильников. Оттуда ему в лицо
смотрела - Вечность, и звезды шептали, и он называл ихними именами, и они
откликались ему, тихо мерцая. Тьма несла в себе Свет бережно, словно
раковина - жемчуг. Он уже сидел, запрокинув голову, и шептал непонятные
слова, идущие неведомо откуда, и холодный ветер новорожденной Ночи, трепал
густые локоны его темно-золотых длинных волос. И именовал он Тьму -
_А_х_э_, а звезды - Г_е_л_е_, а рдяный огонь вулканов, тянущий алые руки к
Ночи - Э_р_э. И казалось ему, что Эрэ - не просто Огонь, а еще что-то, но
что - понять не мог. И полюбил он искать слова, и давать сущему имена -
новые в новом мире.
И сделал он первый шаг по земле, и увидел, что она тверда, и пошел в
неведомое. Он видел и первый Рассвет, и Солнце, и Закат, и Луну, и
удивлялся и радовался, давал имена и пел... И думал он: "Неужели _э_т_о_ -
деяние Врага? Но ведь это красиво! Разве злое может быть так прекрасно? И
разве Враг может творить, и, тем более - красивое? Может, это ошибка,
может, его просто не поняли? Тогда ведь надо рассказать! Вернуться и
рассказать!" Он не решался искать Мелькора сам, страшась могучего Валы,
потому решил вернуться и поведать о том, что видел.

Манве и Варда радостно встретили его.
- Я думала, что ты погиб, что Мелькор погубил тебя! - ласково сказала
Варда.
- Я счастлива, что снова вижу тебя!
"Странно. Я же Майя, я не могу погибнуть!" - удивленно подумал он.
Высокий, хрупкий, тонкий, он был похож на свечу, и темно-золотые волосы
были словно пламя. Тому, кто видел его, почему-то казалось, что он быстро
сгорит, хотя был он Майя, и смерть не была властна над ним. И когда пел он
перед троном Короля Мира, его огромные золотые глаза лучились, словно
закат Средиземья отражался в них.
Он пел о том, что видел, о том, что полюбил, и те, кто слушал его,
начинали вдруг меняться в сердце своем, и что-то творилось с их зрением -
сквозь яркий ровный свет неба Валинора они различали иной свет, и это был
- Свет. И боязнь уходила из душ, и к Средиземью стремились сердца, и уже
не таким страшным им казался Мелькор. Светилась песнь, и создавала она -
мысль. Но встал Манве, и внезапно Золотоокий увидел его перекошенное лицо
и страшные глаза. Король Мира схватил Майя за плечи, и хватка его была
жестче орлиных когтей. Он швырнул Золотоокого наземь, и прорычал:
- Ты! Ничтожество, тварь... Как смеешь... Продался Врагу!
Дыхание Манве было хриплым, лицо его побагровело. Наверно, он ударил
бы Майя, но Варда остановила его.
- Успокойся. Он только Майя, и слаб душой. А Мелькор искушен во лжи и
злых наваждениях. - Ласковым был ее голос, но недобрым - ее взгляд.
Манве снова сел.
- Иди, - сурово сказал он. - Пусть Ирмо снами изгонит злые чары из
души твоей. Ступай! А вы, - он обвел взглядом всех остальных, - запомните:
коварен Враг, и ложь его совращает и мудрейших! Но тот, - он возвысил
голос, - кто поддастся искушению, будет наказан, как отступник! Запомните
это!

В мягкий сумрак садов Ирмо вошел Золотоокий. Ему было горько и
больно; он не мог понять - за что? Не мог поверить словам Манве - "Все это
наваждение; Тьма это зло, и за Тьмой - пустота." "Но я же видел, я видел!"
- мучительно-болезненно повторял он, сжимая руками голову, и слезы обиды
текли по его щекам. Кто-то легко коснулся его плеча. Золотоокий обернулся
- сзади стоял его давний друг, ученик Ирмо. Его называли по-разному:
Мастер Наваждений, Мечтатель, Выдумщик, Чародей. И все это было правдой.
Он такой и был, непредсказуемый и неожиданный, какой-то мерцающий. И
сейчас Золотоокий смутно видел его в мягком сумраке садов. Только глаза -
завораживающие, светло-серые, ясные. Казалось, он улыбался, но неуловимой
была эта улыбка на красивом лице, смутном в тени темного облака волос. Его
одежды были мягко-серыми, но в складках они мерцали бледным золотом и
темной сталью. Золотоокий посмотрел на него, и в его мозгу вспыхнуло новое
слово - _А_й_о_, и это слово значило все, чем был ученик Ирмо.
- Что случилось? - спросил он, и голос его был глубок и мягок.
- Мне не верят, - со вздохом, похожим на всхлип, сказал Золотоокий.
- Расскажи, - попросил Айо, и Золотоокий заговорил - с болью, с
обидой, словно исповедуясь. И, когда он закончил, Айо положил ему руки на
плечи и внимательно, серьезно посмотрел в глаза Золотоокого, и лицо его в
этот миг стало определенным - необыкновенно красивым и чарующим.
- Это не наваждение, поверь мне. Это не наваждение. Я-то знаю, что
есть наваждение, а что - истина.
- Но почему тогда?
- Я не знаю. Надо подумать. Надо увидеть мне самому...
- Но я... - он не договорил.
Айо коснулся рукой его лба и властно сказал:
- Спи.
И Золотоокий тихо опустился на землю; веки его словно налились
свинцом, голова упала на плечо... Он спал.

Сказала Йаванна, горько плача:
- Неужели все, что делала я, погибло? Неужели прекрасные Дети
Илуватара очнутся в пустой и страшной земле?
И встала ее ученица, по имени Весенний Лист.
- Госпожа, позволь мне посетить Сирые Земли. Я посмотрю на то, что
осталось там, и расскажу тебе.
На то согласилась Йаванна, и Весенний Лист ушла во тьму.

Почва под ногами была мягкой и еще теплой, ибо ее покрывал толстый
слой извергнутого вулканами пепла. Как будто кто-то нарочно приготовил эту
живую новую землю, чтобы ей, ученице Йаванны, выпала высокая честь
опробовать здесь, в страшном, пустом, еще не устроенном мире свое
искусство. Соблазн был велик. С одной стороны, следовало, конечно,
вернуться в Валинор и рассказать о пустоте и сирости Арды, а с другой -
очень хотелось сделать что-нибудь самой, пока некому запретить или
указать, что делать... Очень хотелось. И она подумала - не будет большой
беды, если я задержусь. Совсем немножко, никто и не заметит. Она не
думала, что сейчас идет путем Черного Валы - пытается создать свое. Она не
осознала, что видит. Видит там, где видеть не должна, потому, что в
Средиземьи - тьма, и она знала это, а во тьме видеть невозможно. Но сейчас
ей было не до того. Она слушала землю. А та ждала семян. И Весенний Лист
прислушалась, и услышала голоса нерожденных растений, и радостно подумала
- значит, не все погибло, когда Светильники рухнули. То, что было способно
жить в новом мире - выжило. Она взяла горсть теплой, мягкой рассыпчатой
земли, и была она черной, как Тьма и, как Тьма, таила в себе жизнь. И
Весенний Лист пошла по земле, пробуждая семена. Она видела Солнце и Луну,
Звезды - но не удивлялась. Почему-то не удивлялась. Некогда было. Да и не
могла она осознать этого - пока. А все росло, тянулось к небу, и, вместе с
деревьями и травами, поднимался к небу ее взгляд. И забыла она о Валиноре,
захваченная красотой живого мира.
И все же скучно было ей одной. И потому появились в мире поющие
деревья и говорящие цветы, цветы, что поворачивали свои головки к Солнцу
всегда, даже в пасмурный день. И были цветы, что раскрывались только
ночью, не вынося Солнца, но приветствуя Луну. Были цветы, что зацветают
только в избранный день, в избранный час - и не каждый год случалось
такое. Ночью Колдовства она шла среди светящихся зловеще-алым цветков
папоротника, что были ею наделены спящей душой, способной исполнять
желания. Но такое бывало лишь в избранный час. Со дна прудов всплывали
серебряные кувшинки и мерно качались на черной воде, и она шла в венке из
огромных подводных цветов. Она давала души растениям, и они говорили с
нею. И духи живого обретали образы и летали в небе, качались на ветвях и
смеялись в озерах и реках.
И вырастила она растения, в которых хотела выразить двойственность
мира. В их корнях, листьях и цветах жили одновременно смерть и жизнь, но
полны были они яда, который при умелом использовании становился сильнейшим
лекарством. Но более всего ей удавались растения, что были совсем
бесполезны, и смысл их был лишь в их красоте. Запах, цвет, форма - ей так
нравилось колдовать над ними! Она была счастлива, и с ужасом думала о
возвращении. Ей казалось, что все, что она создала, будет отнято у нее и
убито... Но она гнала эти мысли.
В тот день она разговаривала с полевыми цветами.
- Ну, и какая же от вас польза? Что мы скажем госпоже Йаванне в вашу
защиту, а? Никакой пользы. Только глазки у вас такие красивые... Что же мы
будем делать? Как нам оправдать наше существование, чтоб не прогнали нас?
- Наверное, сказать, что мы красивы, что пчелы будут пить наш нектар,
что те, кто еще не родились, будут нами говорить... Каждый цветок станет
словом. Разве не так?
Весенний Лист резко обернулась. У нее за спиной стоял кто-то высокий,
зеленоглазый, с волосами цвета спелого ореха. Одежда его была коричневой,
и рог охотника висел на поясе. Сильные руки были обнажены до плеч, волосы
перехвачены тонким ремешком. Весенний Лист недовольно посмотрела на
пришельца.
- Ты кто таков, - спросила она. - Зачем ты здесь?
- Я Охотник. А зачем - зачем... наверное, потому, что надоело
смотреть, как Ороме воротит нос от моих тварей.
- Как это? - засмеялась она. "Воротит нос", - показалось очень
смешными словами.
- Говорит, что мои звери бесполезны. Он любит лошадей и собак - чтобы
травить зверей Мелькора. Да только есть ли эти звери? А в Валиноре он учит
своих зверюг травить моих тварей... Я говорил ему - не лучше ли
натаскивать собак все же в Средиземьи, на злых зверях... А он убивает
моих. Тогда я дал им рога, зубы и клыки - защищаться. А он разгневался и
прогнал меня. Вот я и ушел в Средиземье. Вот я и здесь.
Он широко улыбнулся.
- Зато никто не мешает творить бесполезное - так он зовет моих
зверей. А я думаю - то, что красиво, не бесполезно хотя бы потому, что
красиво. Смотри сама!
И она видела оленей, и лис, таких ярких, словно язычки пламени. Она
видела волков - Охотник сказал, что они еще покажут собакам Валинора. И
отцом их был Черный Волк - бессмертный волк, волк говорящий. И они ехали
по земле, она - на Белом Тигре, он - на Черном Волке. И не хотелось им
расставаться - они творили Красоту. Охотник сотворил птиц для ее лесов и
разноцветных насекомых - для трав и цветов, зверей полевых и лесных, и
гадов ползучих, и рыб для озер, прудов и рек. Все имело свое место, все
зависели друг от друга, и все прочнее Живая Красота связывала Охотника и
Весенний Лист.
И вот случилось, что ночью они увидели что-то непонятное, тревожное и
прекрасное. Две гибких крылатых тени парили беззвучно в ночи, кружась в
лучах луны. Это был танец, медленный, колдовской, и они стояли,
завороженные, не смея и не желая пошевелиться, и странная глуховатая
музыка звучала в их сердцах.
- Что это? Кто это? - изумленным шепотом сказала Весенний Лист, глядя
огромными глазами в лицо Охотнику.
- Не знаю... Это не мое. Ороме такого не создать...
И они переглянулись, пораженные внезапной мыслью: "Неужели Враг?" Но
разве он может создавать, тем более - такое? И Отцы зверей помчались на
северо-восток, унося своих седоков в страшные владения Врага.

Он спал, но сон его был не совсем сном. Ибо казалось ему, что он в
Арде - везде и повсюду одновременно, в Валиноре и в Сирых Землях, и видит
и слышит все, что твориться. Он видел все - но ничего не мог. Не мог
крикнуть, что звезды - геле - не творение Варды, что это и есть Свет... Он
видел, как ушел Артано; он даже позавидовал ему, ибо знал, что у него не
хватит силы духа уйти ко Врагу... А Врага он уже не мог называть Врагом. И
слова, идущие из ниоткуда, дождем падали в сердце его, и он понял смысл
имени - Мелькор. И последняя цепь, что держала на привязи сознание,
лопнула, и оно слилось со зрением.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15