А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Его красивое лицо полыхнуло гневом, и его
подданные опускали головы, чтобы не встретиться с непереносимо -
пронзительным взглядом короля. Обычно до дрожи в коленях боялась Лютиен
гнева отца. Но теперь он не выдержал ее взгляда.
- Я убью его, - выдохнул король. - Тварь, смертная, грязный
человечишко! И его грубые руки касались тебя! Великие Валар, какой позор!
Какое унижение! Уж лучше бы Враг встречался с тобой, чем он! Да он и есть
отродье Врага! Найти его! С собаками ищите и приволоките мне сюда эту
дрянь!
- Эльфы тоже умирают, отец! - крикнула Лютиен. - И я клянусь, тронь
его - и в Валиноре ты не встретишься со мной, и перед троном Короля Мира я
отрекусь от родства с тобой!
- Что? - задохнулся Тингол, но рука Мелиан легла на его руку.
- Ты не прав, - спокойно сказала она. - К чему позорить себя
недостойной благородного повелителя охотой на человека - не простого
человека, из славного рода! Дай Берену слово государя, что не погубишь
его, и призови его на свой суд. Ты - король в своей земле, так будь же
справедлив ко всем. И помни - он прошел беспрепятственно через Венец
Заклятий. Та судьба, что ведет его, не в моей руке.
Тингол опустил голову. Долго он молчал, наконец, сказал глухо:
- Да будет так. Я не трону его. Приведите его сюда - хоть силой!

Лютиен сама привела его - как почетного гостя вела она его за руку,
чествуя его как эльфийского короля или принца. Но блеск двора Тингола,
Элве - одного из Трех родоначальников-предводителей эльфийских племен,
видевшего свет Валинора, сразил Берена, и он стоял - бледный,
ошеломленный, среди насмешливых презрительных взглядов эльфийской знати.
"И такой - посмел коснуться руки дочери моей?" - с горькой насмешкой
думал Тингол. - "Неужели же он не будет наказан за это?"
- Ты кто таков, жалкий человечишко? Как ты посмел помыслить даже о
дочери моей? Как посмел ты, словно лазутчик Врага, проползти змеей в
заповедный Дориат? Не дай я клятву не марать твоей кровью мой дворец, ты
был бы казнен тут же, на месте! Отродье вражье...
Берен стоял, словно парализованный. Страх сковал его, он и
шевельнуться не мог... Лютиен заговорила, пытаясь защитить его:
- Это Берен, сын Бараира, и его род...
- Пусть сам говорит!
И внезапно гнев и гордость вспыхнули в сердце Берена, когда он
увидел, как резко Тингол оборвал свою дочь. И он заговорил - сначала тихо,
со сдержанной яростью, затем все громче, и всем показалось - он вдруг стал
выше ростом, и гневное сияние его глаз не мог выносить даже Тингол.
- Смертью грозишь мне? Я слишком часто видел ее ближе чем тебя,
Тингол, что не скажешь о тебе. Казни меня, если это позволит твоя честь!
Но не смей оскорблять меня, ибо это кольцо, что вручил моему отцу король
Финрод на поле боя, когда он, смертный, спасал вас, бессмертных, дает мне
право не только говорить с тобой так - с тобой, благоденствующим здесь, в
кольце чар, но и требовать у тебя ответа за оскорбление! Мы, люди, слишком
много льем крови в боях с Врагом, защищая не только себя, но и своими
жизнями оплачивая ваше бессмертное спокойствие, чтобы ты, король, смел
называть меня вражьим лазутчиком!
Все молчали в страхе, ожидая гнева короля, но он лишь сказал глухо,
исподлобья глядя на Берена:
- Так зачем же ты явился?
- Я явился, - подчеркнул Берен, - потому, что меня привело желание
моего сердца. У тебя есть сокровище, король. И я пришел за ним. Это
сокровище - твоя дочь. Я люблю ее и никакое кольцо чар, ни камень, ни
сталь, ни огни Ангбанда не удержат меня. Я не приму отказа - проси какой
хочешь выкуп. Я заплачу его, но от Лютиен не откажусь.
Мелиан едва успела взять супруга за руку и всей своей магической
силой усмирить его. Он зарубил бы Берена тут же. Но теперь его голос
звучал спокойно, хотя жуть наводил этот спокойный голос.
- Вот как? Что ж, пожалуй, я даже снизойду до твоей просьбы. Твой род
прославлен и знатен, но, увы - все знают Бараира, но никто не слышал о
Берене. А заслуги отца не оплатят просьбы сына. Потому прошу я у тебя -
прошу - небольшой выкуп. Есть сокровище, которое хочу я иметь взамен на
мое сокровище - дочь мою. Говоришь, ни стены, ни камень, ни сталь, ни
пламя Ангбанда не остановят тебя? Ну так прогуляйся туда и принеси мне
Сильмарилл. Один-единственный. И Лютиен твоя. Ну, каков твой ответ?
Берен рассмеялся - зло и горько:
- Дешево же эльфийские короли продают своих дочерей - за камни! За
то, что можно сделать руками, продают они то, что никаким искусство не
создать! Что же, да будет так. Я вернусь, король, и в руке моей будет
Сильмарилл. Прощай. Я вернусь.
Берен повернулся и пошел прочь из дворца в гневе и гордой решимости.
И все в ужасе и почтении давали ему дорогу.

2
Он так до конца и не понял, что творится. Было только непривычное,
пугающее ощущение собственной беззащитности, словно он стоял нагой среди
ледяного ветра на бескрайней равнине, глядя в лицо безжалостно-красивому в
морозной дымке солнцу - бесконечно чужому и страшному. Так было, когда он
смотрел в лицо Гортхауэра. Оно было ужасающим не потому, что было
отвратительно-уродливо; оно было ужасающе прекрасным - в нем было что-то
настолько чужое и непонятное, что Берен не мог отвести завороженных ужасом
глаз, не мог спрятаться - оно притягивало своей непонятностью неотвратимо,
как огонь манит ночных бабочек.
И перед его внутренним взором стояло это розоватое, словно плохо
отмытое от крови морозное дымное солнце над метельной равниной, где не
было жизни, и почему-то он называл в сердце отстраненный свет этого
бледного светила улыбкой бога. И почему-то знал, что так и есть. А глаза
его видели - король Финрод, выпрямившись в гордости отчаяния, застыв
мертвым изваянием, смотрит прямо в глаза Жестокого. Казалось не было тише
тишины в мире, не было молчания пронзительнее. Что-то происходило, что-то
незримо клубилось в воздухе, и никто не мог пошевелиться - ни орки, ни
эльфы.
...По морозной равнине брел он, не глядя на беспристрастную усмешку
чужого, нездешнего солнца. Где он был? Что это, где это? Он знал, что
никого нет в этом мире, что он один, но не умрет никогда и вечно будет
идти в застывшем времени, и вечно не будет ничего, кроме отливающего
кровью солнца и голубовато-розового снега, сдираемого с зернистого льда
заунывным вечным ветром, не приносящим вестей; ничего кроме туманного
неба, стекающего розовым в синеву и черноту вдали, но ничего нету за
чернотой; ничего кроме равнодушной улыбки бога.
...Солнце налилось нестерпимо-торжественным ликующим огнем, и золотые
струи омыли небо до спокойной плоской лазури, теплое безветрие наполнило
грудь душным тяжелым ароматом. Красота вставала - пышногрудой,
тяжелобедрой, ленивой. Мед тек в воздухе и губы запекались сладостью. Сном
обволакивало душу. И ввысь, в безмятежное небо рвалась ослепительно-белая
лора (?), сладкий лед тянулся к золотым, медовым устам неба.
И с пустынно-чистого неба пустоокое солнце, здешнее - но чужое
улыбалось той же пустой улыбкой бога.
...Видения были немые и беззвучные, словно издали, хотя он ощущал их
вкус, и запах, и тепло, и лед...
...Кровь хлынула на белый, извечно белый снег, и улыбка бога
исказилась гримасой непереносимой муки и гнева. И далеко-далеко запели
глухие низкие голоса скорбно и протяжно, и нелепы были слова, и стон как
тень взвился над хаосом омываемой кровью тяжелой медовой красоты и
ужасающего величия ледяной пустыни, и вновь, как в долине черного хрусталя
хрипело и хлюпало кровью все вокруг, и рвалось по живому, и вставала
страшная, жестокая красота, выше Черного и Белого, всеобъемлющая, когда
сверху, двумя черными крылами Ночь скорбно обняла окровавленную вершину, и
солнце стало алым углем, и казалось - белое острие вонзилось в сердце
Ночи, и ее кровь стекает по белому, и Белое и Черное застыли на миг, и
дивной красоты Песнь осенила Алое на Черном и Алое на Белом, и была она
полна такой пронзительной тоски и скорби, красоты и стремления, что Берен
потерял всякое представление о том, где он и что творится вокруг. В ночи
исчезло все, и Песнь забилась ясной звездой... Как во сне он увидел среди
клочьев расползающегося бреда - медленно-медленно падает Финрод, и
бессильно опускает голову и так же медленно, бесконечно роняет руки
Жестокий. Крылья Ночи обняли и этот мир, и разум Берена.
...Очнулся в сыром, холодном, смрадном мраке, едва рассеиваемом
чадящим светильником. Они все были здесь - и Финрод, и эльфы, и он сам -
Берен сын Бараира. Беспомощные, прикованные длинными цепями за шею к
стене, с кандалами на руках и ногах. Гнилой воздух придавливал к сырому
скользкому полу. Мир замкнулся здесь. Не было ничего и никого. И все это
бред - и Сильмарилл, и отчаянная клятва... Неужели и Песни нет? Ее убили -
там, в небывалом прошлом. И Лютиен нет, потому что нет Песни. А есть
только ожидание смерти. И равнодушие. Гнилозубая улыбка бога.
Иногда откуда-то, с мерзким скрипом ржавой двери, спускался орк и
приносил какую-то еду - Берен не помнил, что именно. Помнил только, что
Финрод отказывался от доброй половины своей доли. Говорил, эльфы
выносливее к голоду чем люди. А Берен не брал этого драгоценного дара. Не
понимал - зачем жить, если все равно ничего нет, кроме оскала мертвой
улыбки бога.
Иногда приходил другой орк - сначала они приняли его за оборотня, он
был в шлеме наподобие волчьей оскаленной головы со зловещими карбункулами
в глазницах. Он уводил одного из пленников, и тот уже не возвращался. И
глухо тогда стонал король Финрод, и грыз зубы Берен.
Их осталось двое. И Берен знал, что следующий - он. Он даже хотел
этого. Больше не мог. И вот он, наконец, разбил свое молчание:
- Прости меня, король. Из-за меня все это случилось, и кровь твоих
людей на мне. Я был заносчивым мальчишкой. Ведь я давал это слово, не ты.
Но, как капризный ребенок, потребовал от тебя исполнения моего желания.
Прости. И не кори меня - я и так казню себя все время. Прости меня.
Голос его после долгого молчания звучал глухо и как-то по чужому.
- Не кори себя друг. Это я виноват. Понадеялся на себя и затащил тебя
в ловушку. И своих воинов погубил. Магия, видишь ли... Дурак
самонадеянный. Понимаешь, я не знал, что все совсем по-другому! Словно
взгляд изменился...
Берен не понял его слов.
А потом снова пришел орк. Что-то оборвалось внутри у Берена. Пока орк
возился с его ошейником, Берен словно ощутил кожей угольно-раскаленный
взгляд короля. Он не понял, что произошло. Орк и Финрод катались по
грязному полу, рыча как звери, и обрывок цепи волочился за королем. Орк
истошно орал и бил короля ножом, бил уже конвульсивно - тот захлестнул его
шею цепью от своих кандалов, и вдруг, словно волк, чувствуя, что теряет
силы, Финрод вцепился зубами в горло орка. Тот тонко взвизгнул и, немного
подергавшись затих. Берен в ужасе, оцепенев, смотрел на перемазанное
кровью лицо короля, на звериный блеск его глаз, и страх заполнял его
сердце - Финрод переставал быть тем, чем был раньше. Он был похож на орка.
Но это длилось лишь мгновение. Финрод подполз к Берену и упал головой ему
на колени. Он дышал тяжело, давясь кровью.
- Ухожу... не хочу, но... я должен... обречен... Я-то бессмертен...
ты... прости... Что-то... не так... Не понимаю... Постарайся... жить...
Может... поймешь...
Бессвязны были его слова, но Берен понял.
...Кровь Ночи - из Солнца - сердца на белом лезвии [ ] вершины... Он
был слаб. Он мог только одно - почти шепотом петь ту Песнь, что пела
окровавленная Ночь обожженной кровью Белизне, и он пел, не понимая, откуда
идут слова, баюкая на коленях умирающего короля, и услышал его последние
слова:
- Да... так... ты знаешь... пойми...
Так умер король Финрод, блистательный и отважный, честный и гордый
король Нолдор, в волосах которого сливался (?) свет Деревьев Валинора.
Умер в вонючей грязной темнице, на скользких холодных плитах, в цепях,
словно раб. И не народ его оплакал своего владыку, а безвестный еще
смертный, обреченный сдохнуть в гнилой дыре темницы. И плакал он и пел,
уходя в Песнь, чтобы не вернуться. Так бы и было, если бы в Песнь не
вплелась другая, что крыльями Света обняла окровавленную вершину, и стало
черным солнце в руках Света, и скорбной стала улыбка бога, и погружаясь в
беспамятство, Берен понял, что возвращается.

3
Берен сидел, вернее лежал, прислонившись к стволу большого дуба. Он
чувствовал себя страшно утомленным, и, в то же время, умиротворенно -
расслабленным. Все что было до того, казалось невероятным кошмарным сном,
в котором почему-то была и Лютиен. Но здесь-то был не сон, и Лютиен была
рядом - настоящая, та, которую он знал и любил. Честно говоря, та, что
сопровождала его на пути в Ангбанд, невольно пугала его своей способностью
принимать нечеловеческое обличье, своей страшной властью над другими -
даже над самим Врагом. И еще - где-то внутри занозой сидела
неудовлетворенность собой - ведь сам-то ничего бы не смог. Сейчас ему было
просто до боли жаль ее. Все, что он ни делал, приносило лишь горе другим.
Сначала - Финрод. Ведь король, если быть честным с самим собой, погиб зря.
За чужое - нелепое, никому не нужное, кроме Берена, дело. Кто мешал
отказать? Ведь Тингол сказал тогда - заслуги отца не оплатят просьбы сына.
И был прав. И что сделал сын? Дважды глупо попался, погубил друга, измучил
Лютиен... "Ведь я гублю ее" - внезапно подумал Берен. - "Принцесса,
прекрасная бессмертная дева, достойная быть королевой всех эльфов, продана
отцом за проклятый камень... А я - покупаю ее, как рабыню, да еще не
гнушаюсь ее помощью... Такого позора не упомнят мои предки. Бедная, как ты
исхудала... И одежды твои изорваны, и ноги твои изранены, и руки твои
загрубели. Что я сделал с тобой? Все верно - я осмелился коснуться слишком
драгоценного сокровища, которого я не достоин. Вот и расплата."
Он посмотрел на обрубок своей руки, замотанный клочьями ее платья.
Лютиен спала, свернувшись комочком, прямо на земле, и голова ее лежала на
коленях Берена. Здесь, в глухом углу Дориата, едва добравшись до
безопасного места, они рухнули без сил оба - он от раны, она - от
усталости. И все-таки она нашла силы залечить его раны и утишить боль.
Берен как мог осторожно погладил ее по длинным мерцающим волосам - это
было так несовместимо - ее волосы и его потрескавшаяся грубая рука с
обломанными грязными ногтями...
"И все-таки камень ушел от меня. Неужели он действительно проклят, и
все, что случилось со мной - месть его? Тогда хорошо, что он исчез... Но
тогда мне придется расстаться с Лютиен. Может, так и надо... Ведь я люблю
ее. Слишком люблю ее, чтобы позволить ей страдать из-за меня..."
Внезапно Лютиен вздрогнула и раскрыла свои чудесные глаза.
- Берен?
- Я здесь, мой соловей.
- Берен, я есть хочу.
Это прозвучало настолько по-детски жалобно, что Берен не выдержал и
расхохотался. Право, что ж еще делать - он, огрызок человека, недожеванный
волколаком, не мог даже накормить эту девочку, этого измученного ребенка,
который сейчас был куда сильнее его. А вот он-то и был слабым ребенком.
Глупым, горячим, самонадеянным ребенком.
- Что ты, Берен? - она сидела на коленях рядом с ним.
Берен внезапно посерьезнел.
- Послушай, милая моя Лютиен, мне надо очень много сказать тебе.
Выслушай меня.
Он взял ее руки - обе они уместились в его ладони.
- Постарайся понять меня. Нам надо расстаться.
- Зачем? Если ты болен и устал - я вылечу, выхожу тебя, и мы снова
отправимся в путь. Я не боюсь, не сомневайся! Мы что-нибудь придумаем...
- Нет! Ты не поняла. Совсем расстаться.
- Что... - выдохнула она. - Ты - боишься? Или... разлюбил... Гонишь
меня?
- Нет, нет, нет! Выслушай же сначала! Поверь - я очень, очень люблю
тебя. Но кто я? Что я дам тебе? Что я дал тебе, кроме горя? Безродный
бродяга, темный смертный... Ты - дочь короля. Даже если я стану твоим
мужем - как будут смотреть на тебя? С насмешливой жалостью? Жена пустого
места. Жалкая участь. Ты - бессмертна. А мне в лучшем случае осталось еще
лет тридцать. И на твоих глазах буду я дряхлеть, впадать в слабоумие,
становясь гнилозубым согбенным стариком. Я стану мерзок тебе, Лютиен. Я и
сейчас слабый калека. Я прикоснулся к проклятому камню, Лютиен. Когда я
держал его, мне казалось - в горсти моей свежая кровь, и камень тусклой
стекляшкой плавает в ней. Как изгрызенный водой кусок льда...
- Берен, что ты? Как ты смеешь? Я... я убью себя, я умру с тобой,
Берен! Я никогда не брошу тебя, пойду с тобой, как собака! Проклятый
камень... Ты раньше был совсем другим, ты был похож на... на водопад под
солнцем...
- А теперь я замерзшее озеро.
- Да. Но я растоплю твой лед, Берен! Это все вражье чародейство. Ты
ранен колдовством. Я исцелю твое сердце! Слушай. Мы останемся здесь. Мне
ничего не нужно. Только ты. Что бы ни было - только ты. Слушайте - небо и
земля, и все твари живые! Я отрекаюсь от родства своего, от бессмертия
своего! Я клянусь - с тобой до конца. Нашего конца.
- Нет, Лютиен. Может, честь и позволяет эльфам обманывать... не
считаться с волей родителей, но люди так не привыкли. Тингол - твой отец.
Я уважаю его. Я не могу его оскорбить. Да и скитаться, словно беглые
преступники, словно звери... Нет. У меня есть гордость, Лютиен.
- Что же... Пусть так. Хорошо хоть, что мы дома. Здесь - Дориат. Сюда
злу не проникнуть...
- Оно уже проникло сюда, Лютиен. Зло - это я. Из-за меня Тингол
возжелал Сильмарилл. Вы жили и жили бы себе за колдовской стеной в своем
мире. А теперь жестокий мир ворвется к вам. И это - тоже я. Я навлек на
вас гнев Врага и Жестокого.
- Нет, нет! Это все его страшные глаза, его омерзительное, уродливое
лицо, это все его черное заклятье.
- Нет, Лютиен. Он не уродлив. Он устрашающе красив, но это чужая
красота. Может, и не злая. Но опасная для нас - ибо чужая, нам не понять
ее. И его. А ему - нас. Никогда. Белое и Черное рвутся по живому, и от
того все зло, - бессмысленно-раздумчиво промолвил он, сам не понимая своих
слов.
- Берен... что с тобой? - в ужасе прошептала Лютиен.
- А? - очнулся он. И вдруг закричал: - Да не верь, не верь мне, я же
люблю тебя, превыше всего - ты, ты, Тинувиэль! Пусть презирают меня, пусть
я умру, пусть ты забудешь меня - я люблю тебя. Ты уйдешь в блистательный
Валинор, там королевой королев станешь ты, забудешь меня, я - уйду во
Тьму, но я люблю тебя...
Эльфы - стражи границы Дориата - набрели на них через два дня.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15