А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Слыхали, Франция капитулировала, – кричит один из рабочих, обращаясь к железнодорожникам.
– Не слышу, – откликается машинист.
– Франция капитулировала.
– Франция? Ох, черт! Враки небось.
Тут появляется поезд. Из паровозов валит густой, горячий и влажный дым. Мартина обдало с ног до головы – вот здорово!
На платформах стоят немецкие грузовики, в теплушках вповалку спят солдаты.
Наверно, их везут во Фредериксхавн, а оттуда в Норвегию, думает Мартин. Норвежцы храбрецы, они все еще геройски сражаются, жаль, что Дания и Норвегия давно уже отделились друг от друга.
Когда последний вагон исчезает из глаз, Мартин направляется дальше своей дорогой.
* * *
Франция капитулировала, крикнул рабочий. Капитулировала – значит сдалась. Жаль. Сначала Польша, потом Голландия и Бельгия, но Франция такая большая страна!
Мартином овладевает странная тревога: что же это такое, неужели немцы выиграют войну и мы все станем немцами?
Мартин быстро шагает по обочине дороги, солнце палит, кузнечики стрекочут, взапуски цветут желтые одуванчики и белые маргаритки. Дорога длинна и однообразна. Мартин идет, думая свою думу.
Неужто немцы выиграют войну? Мартин смутно понимает, что это была бы страшная беда. Неужели бог допустит это? Нет, если бог существует, он никогда не станет поддерживать немцев, он поможет англичанам. Но вот есть ли бог? Мартин три раза в неделю слушает уроки священной истории, и в ДСШ, Добровольном союзе школьников, собрания которого он изредка посещает, ему тоже все уши прожужжали болтовней о боге – стало быть, считается, что бог есть. Но Якоб с презрением говорит, что религия – опиум для народа, что все это выдумка. А учитель рассказывает, как бог убивал людей, когда они не хотели в него верить. Бог насылал на них чуму и язвы, и тем, на кого обрушивались кары небесные, приходилось очень плохо. Но все-таки, чтобы поверить, Мартин должен знать наверняка, что бог существует. А у Мартина сомнения. Если бог в самом деле существует, стало быть, он не всемогущ или зазевался и дьяволу удалось сорваться с цепи. С купанья Мартин возвращается вместе с Артуром, своим одноклассником. По дороге они сшибают палкой головки цветов. А девочки, которые попадаются им навстречу, собирают из цветов букеты. Дети говорят о Франции – Франция капитулировала.
* * *
– Где ты пропадал, Мартин? – встречает его мать. – Я места себе не находила. Никогда не смей больше опаздывать.
– Не беда, пусть гуляет, на то и лето, – вступается Якоб.
И семья садится обедать. Лаус торопится, ему пора уходить.
– Что у нас сегодня на сладкое? – спрашивает Лаус.
– Что тебе не терпится, куда ты собрался? – хмурится Карен.
– В город, – отвечает Лаус.
– Это не ответ, – возражает Якоб.
– А что мне отвечать?
– Он идет на псалмопение, – вмешивается Вагн, – потому что там полным-полно девчонок и он пялит на них глаза.
– Неужто и впрямь там бывает много народу? – удивляется Карен.
– Яблоку негде упасть, – подтверждает Лаус.
– А что это значит – псалмопение? – спрашивает Мартин.
– Это значит, что люди собираются и поют псалмы, – смеется Лаус.
– Стыд и срам, – негодует Якоб. – Норвежцы дерутся с немцами, а мы сидим сложа руки и распеваем псалмы.
– Бог знает, кто выдумал эти собрания, – качает головой Карен.
Где-то в доме с треском хлопает дверь раздается истошный женский крик:
– Скотина… бандит… грязная свинья… золотарь вонючий… У-у!
– Заткнись, чертова ведьма! – отвечает мужской голос.
Карлсены перестают есть и прислушиваются.
– Господи, опять они дерутся, – говорит Карен. – Неужто так всю жизнь и будут ссориться?
Это молодая чета – мусорщик и его жена. У них все не по-людски. Оба работают, зарабатывают и все-таки по уши в долгах. Дома у них вечно кавардак, а все деньги они ухлопывают на водку.
Частенько они устраивают форменные побоища. «У пустого корыта и кони грызутся», – говорит в таких случаях Карен.
Когда супруги схватятся – слышно на весь дом, стены сотрясаются, стекла дребезжат, оба поносят друг друга последними словами, перебирая в присутствии соседей все подробности своей семейной жизни. В результате муж всегда колотит жену, но порой и ему достается, и тогда он ходит в ссадинах и синяках, потому что она бьет его всем, что попадет под руку.
– Думаешь, я не знаю, что ты водишь сюда мужиков, паршивая сука! Вот тебе за это, вот тебе, вот тебе, шлюха!
Удары мусорщика и истошные вопли его жены разносятся по всему дому.
– Господи! – испуганно восклицает Карен. – Как бы он не забил ее до смерти!
В эту минуту раздается дикий рев и яростные проклятья.
– Я подсыплю тебе яду, – кричит жена. – Я не дам тебе ни минуты покоя, мерзавец, вот увидишь, увидишь!
– Ах, вот как! Получай за это, дрянь! – ревет муж, и снова слышны вопли и грохот – это они опрокидывают мебель и швыряют друг в друга чем попало.
– Что делать? – волнуется Карен. – Нельзя же сидеть сложа руки, когда он ее увечит!
– Сейчас я скажу ему пару слов, – говорит Лаус и прежде, чем его успевают удержать, выскакивает на площадку и звонит в соседнюю дверь. Соседи, живущие этажом ниже, вышли на лестницу, чтобы лучше слышать. Увидев Лауса, они смущенно пятятся назад.
Мусорщик распахивает дверь, злобно крича: «Чего надо?» С его расцарапанного лица течет кровь, окровавленная рубаха изорвана в клочья – вид у него зверский.
– Перестаньте, пожалуйста, бить жену, – запинаясь, говорит Лаус; он бледен, ноги у него подгибаются от волнения и страха, потому что мусорщик громадный, ражий детина.
– Ты чего лезешь не в свое дело, молокосос! – рычит мусорщик и, схватив Лауса за шиворот, подтаскивает к себе. – Я утру тебе сопли, щенок! – шипит он и так встряхивает Лауса, что у того в ушах звенит.
А у Мартина кровь стынет в жилах от страха.
– А ну-ка, оставь парня, – говорит Якоб.
Мусорщик в ярости поворачивается к Якобу.
– Тебе тоже захотелось получить по шее, Карлсен?
– Да, – спокойно говорит Якоб. Сделав шаг вперед, он вырывает Лауса из рук мусорщика и, тряхнув хулигана за ворот, швыряет об стенку, как тряпичную куклу. Он повторяет этот маневр дважды, после чего мусорщик уже не пытается лезть в драку.
– По мне, хоть перережьте друг другу глотку, только не шумите на весь дом, – заявляет Якоб.
Но тут из двери выскакивает жена мусорщика, вид у нее страшный: один глаз почти совсем заплыл, губы распухли, у ноздрей запеклась кровь.
– Ты что сделал с моим мужем? – вопит она. – Ты его убил, изверг! Чего тебе здесь надо? Что ты лезешь не в свое дело?
– Заткнись! – Якоб в сердцах гонит домой Лауса и Карен и захлопывает дверь. Женщина на лестнице продолжает браниться.
– Вот видишь, – говорит Лкоб жене. – А все потому, что мы боялись, как бы он её не изувечил.
– Если б отец не подоспел, я бы сам справился с этим бандитом. – Самоуверенно заявляет Лаус.
– Ты едва в штаны не наложил от страха, – подсмеивается Вагн.
– Что? Вот я тебе… – грозится Лаус.
– А ну, перестаньте, – требует Карен. – Хватит с нас драки у соседей.
А Мартин не сводит глаз с Якоба. Вот какой у него отец! Никому в городе его не одолеть – Мартин твердо в этом уверен. Он когда-то читал про человека, который голыми руками осилил медведя; наверно, и отец так может, ведь он старый матрос, в каких только переделках не бывал!
Меж тем Лаус торопится, он просит у Вагна бриллиантин, а у матери чистую рубашку.
– На тебя не напасешься рубах, – ворчит Карен. – Каждый день меняешь. Подожди, Лаус, ты перевернул все вверх дном, я сама тебе найду.
– Что это ты каждый вечер наводишь фасон – перед кем это ты выставляешься? – посмеивается Якоб, глядя, как Лаус прихорашивается.
Лаус будто и не слышал вопроса отца – он усердно чистит ботинки.
– Приведи девушку к нам, мы хоть поглядим, какая она. – говорит Карен.
– Это вы кому – мне? – удивляется Лаус.
– Да он с луны свалился, – подмигивает Якоб, и все хохочут.
– А родители у нее богатые? – спрашивает Вагн.
– Разве в этом счастье! – говорит Карен.
– Что это за значок ты прицепил к отвороту? – спрашивает Якоб, показывая на желтый значок в петлице Лауса.
– Это королевская булавка, я отдал за нее пятьдесят эре, – Лаус поглаживает значок пальцем.
– А на что он тебе?
– Мода такая.
И Лаус уходит, бросив взгляд на стенные часы, – он опаздывает. По лестнице Лаус спускается довольно неуверенно, но в квартире мусорщика тишина – должно быть, супруги умаялись и теперь между ними мир и согласие. Ваги собирается в кино, только Мартину по молодости лет приходиться остаться дома.
* * *
Поздним вечером раздается звонок в дверь. Якоб с Карен переглядываются: «Что еще такое? Неужели опять скандал?»
– Погоди, я сам открою, – говорит Якоб, вынимая изо рта трубку.
Но оказывается, это всего-навсего Вигго, брат Карен, он шел мимо и решил проведать родственников. Карен ласково улыбается брату.
– Сейчас я сварю тебе кофе, – говорит она, – проходи в комнату и садись прямо к столу.
– А хороший табачок у тебя найдется, Якоб? – спрашивает Вигго, доставая трубку.
– Найдется, – говорит Якоб. – Я тут раздобыл немного у шведских моряков.
– Я вижу, у тебя обширные связи.
– Кочегар с одного шведского корабля мой приятель.
– Сдается мне, у тебя на каждом корабле есть приятель-кочегар.
– Ну, уж это ты хватил.
Вигго лыс и носит роговые очки. Вид у него ученый, и в семье все сходятся на том, что он человек с головой. Кабы только он поменьше пил, из него вышел бы толк: Вигго душой и телом социал-демократ и служит в правлении профсоюза.
– Стало быть, Франция капитулировала, – говорит Якоб.
– Да, немцы бьют всех подряд, – отвечает Вигго. – А все потому, что у этих чертовых нацистов во всем твердый порядок и система, они знают, чего хотят, и идут прямо к цели. Дело ясное – войну они уже выиграли.
– А что же, по-твоему, будет с нами, если они выиграют войну?
– Никаких если. Они выиграют. А что будет с нами – совершенно ясно: нам придется приспособиться к их порядку. Конечно, надо постараться сохранить нашу национальную самобытность, но главное – надо избегать трений.
– Как это понять?
– А вот так. Возьмем к примеру движение псалмопевцев – это широкое народное движение, – заявляет дядя Вигго.
– Вот уж поистине курам на смех, – с презрением пожимает плечами Якоб. – Нечего сказать, хорошие советы дают согражданам наши профсоюзные бонзы. Пойте себе псалмы и главное – ни во что не вмешивайтесь; это в национальном духе и к тому же придется по вкусу немцам. Ведь от нацизма не убудет, ему не повредит, если миллион идиотов каждый вечер будет тянуть псалмы, и так из года в год много лет подряд!
– А зачем же вредить нацистам? – возражает Вигго. – Наоборот. Мы должны сотрудничать с ними, найти наилучший выход из создавшегося положения. Будем надеяться, что со временем нацисты немного пообтешутся. Надежда – вот все, что нам осталось.
– Спасибо, утешил, – презрительно хмыкает Якоб. – «Авось до свадьбы заживет!» – сказала девица, уступая насильнику.
– Полно, Якоб, – говорит Вигго, – неужто ты всерьез хочешь, чтобы мы дрались с немцами? Да ведь это чистое безумие, в стране камня на камне не останется. Ты что, не знаешь о карательных мерах, о заложниках, о концлагерях и обо всем прочем? А ведь мы можем этого избежать путем сотрудничества и лояльного поведения. Мы должны сознавать свою ответственность и не лезть на рожон.
– Если все станут так рассуждать, нацисты завоюют мир с помощью одних только угроз, – говорит Якоб. – Мы ведем себя хуже рабов.
– Погоди! – глубокомысленно возражает дядя Вигго. – Вот увидишь, англичане наверняка договорятся с немцами относительно немецких колоний, и тогда они вместе пойдут на Советский Союз. В этом залог нашего спасения. Когда они впоследствии будут колонизировать Восток, тут-то им и понадобится наша помощь.
В эту минуту Карен приносит кофе.
– Опять вы за свое, – говорит она. – То в карты играете, то о политике спорите. И когда только вы займетесь чем-нибудь дельным!
На другой день к Карен по обыкновению заходит жена мусорщика занять немного кофе, сахару и маргарину. Она болтает и смеется как ни в чем не бывало, ну а раз так, Карен остается только делать вид, будто вчерашней драки и в помине не было.
Глава третья
Время идет, фашисты захватили уже всю Европу. Только Англия еще не сдается. Всю зиму в Лондоне, Бирмингаме и Манчестере каждую ночь надрывались сирены. Тысячи бомб с воем обрушивались на города, англичане молча глядели на груды развалин и хоронили убитых. А нацисты, уверенные в близкой победе, торжествуя, вопили: «Wir fahren gegen En-gel-land!» «Мы идем на Ан-гли-ю!» В Дании буржуазия занималась псалмопением, а страной правила твердая рука Стаунинга. Правительство сотрудничало с нацистами, приспосабливалось к порядкам новой Европы. Оккупированная Дания сохранила свою армию, командующим которой считался король. Каждый добрый демократ уверенно смотрел в будущее.
* * *
Лауса призвали на военную службу; наконец в один из воскресных дней он получил отпуск и пришел домой; его подружку тоже ждали к обеду. Ее еще никто не видел, да и вообще до сих пор родные только догадывались о ее существовании, и сейчас все сгорали от любопытства. У Карен в печи жарился окорок, в кастрюле тушилась красная капуста, яства благоухали на весь дом.
И вот пришел Лаус в военной форме: черная шинель с блестящими пуговицами и винтовка с длинным штыком. Он стал заправским солдатом – от него пахло сеном и нафталином. Лаус был на голову выше своей девушки, но она тоже была стройная, совсем молоденькая, очень тихая и милая. Звали ее Гудрун, работала она в швейном цеху и очень понравилась всей семье.
Обед прошел оживленно и весело, потому что Лаус был полон новых впечатлений и говорил, не закрывая рта. Он не без хвастовства рассказывал, как исходил десятки километров и упражнялся на полигоне в стрельбе из всех видов оружия. За малейшую провинность – наряд вне очереди. Каверзные молодчики эти офицеры. Чего им только в голову не взбредет! Иной раз заставят ползать на брюхе по грязи и навозу, тут уж так перемажешься, что и на человека не похож.
Карен сказала, что она-то хорошо знает офицеров, ей в свое время пришлось жить в прислугах у одного ротмистра. Он частенько сидел без денег, но любил пустить пыль в глаза, и все его дружки тоже были по уши в долгах, а распутничали напропалую! Карен при одном воспоминании покачала головой. А как этот ротмистр обращался с бедными рекрутами, особенно когда его донимали кредиторы! Однажды он все утро измывался над драгунами, заставляя их то вскакивать в седло, то спрыгивать на землю, а в то утро лил дождь и учебный плац превратился в сплошное грязное месиво – люди и лошади еле держались на ногах. Но ротмистр не отступался, пока несколько человек не упало без чувств от изнеможения. Карен часто возмущалась жестокостью ротмистра, но в этот день терпение ее иссякло, и когда ротмистр вернулся домой, сбросил шинель и расселся поудобнее, она закатила ему две здоровенные оплеухи, так что он покатился на пол. Когда Карен вспоминала эту историю, она смеялась и на щеках у нее появлялись ямочки, а вокруг глаз веселые морщинки. Само собой, ей тут же отказали от места, но, не беда – как видите, она не пропала.
Лаус рассказал, как его лейтенант заставил одного из солдат подобрать ртом патронную гильзу со дна грязной лужи.
– А вы бы ему дали как следует, – посоветовал Мартин.
– За это можно угодить в тюрьму, – возразил Лаус.
– Гм, я это испробовал на своей шкуре, – заметил Якоб.
– Да уж в чем другом, а в этих делах ты тертый калач, – засмеялась Карен, легко встряхнув темными волосами.
– Да ей же ей, я был не виноват, – сказал Якоб. Все разом поглядели на Якоба и расхохотались так, что стулья заскрипели. Сам Якоб тоже смущенно улыбнулся.
– Был у нас один сержант, он меня ударил, ну а я за это съездил ему по морде, вот мне и дали тридцать суток карцера на хлебе и воде. На словах это выглядит не так уж страшно, но можете поверить, мне пришлось не сладко. Тридцать суток в кромешной тьме, и только изредка открывается окошечко в двери и через него просовывают пищу. Хорошо еще, у меня была с собой швейная иголка, я бросал ее на пол, а потом ползал на коленях в темноте и искал ее, чтобы как-то убить время.
– Но ты ведь отомстил ему, отец? – спросил Мартин.
– А как же! – Якоб провел по лицу ладонью, как будто стараясь скрыть улыбку. – Я его встретил года два спустя в одном трактире. Он мне: «Вы, кажется, хотите поговорить со мной?» А я ему: «С превеликой охотой». Гм-гм…
– А потом трое каких-то военных ввалились к нам и заявили, что пришли требовать удовлетворения, – сказала Карен. – И один был так разукрашен, что глядеть было страшно.
– И ты отделал всех троих? – спросил Мартин. Он отлично знал эту историю, но готов был слушать ее хоть сто раз.
– Да нет, – сказал Якоб, – я просто схватил того, который стоял поближе, и двинул его так, что он пересчитал все ступеньки и замертво растянулся под лестницей. А двое других господ спустились вниз, подняли его, унесли, и с тех пор я о них больше не слышал.
Потом Лаус снова рассказывал о военной службе, о том, какую жестокую выучку приходится проходить солдатам, чтобы выстоять перед врагом.
– Да это же идиотизм! – заявил Вагн. – Какой толк от всей этой муштры? Ведь страну-то оккупировали, пока ваши офицеры попивали утренний кофе!
– Сам не знаю, – ответил Лаус. – Тогда им, должно быть, не велено было драться с немцами. А на ученье офицеры всегда говорят: «Вот когда придут русские…» Они только о русских и толкуют.
* * *
Наступило лето.
Мартин идет вдоль лодочной пристани, солнце палит вовсю, ни ветерка, несколько белых чаек лениво кружат над гладью фьорда, на берегу сушатся рыбачьи сети, пахнет свежей смолой, у самого причала плавает раздувшийся труп собаки – никто его не убирает. Мартин любуется стройными яхтами, которые стоят вплотную друг к другу, и маленькими яликами. Заслонившись ладонью от солнца, он следит за спасательной лодкой, которая вот уже четвертый день ищет утопленника.
Несчастье случилось ночью, кто-то слышал крик о помощи, и теперь в городе только и разговоров, что об утопленнике. Происшествием заняты все газеты, поэтому военным сообщениям пришлось потесниться на вторую полосу.
Мартин вприпрыжку взбегает по каменным ступенькам набережной, где высятся громады складов, пропитанных всевозможными запахами. На железнодорожных путях стоят товарные составы. На них надпись: «Дейчес рейх». Маленькие окошки затянуты заржавленной колючей проволокой, оттуда несет хлоркой, тяжелые двери можно открыть только снаружи. «Раз протянули проволоку, стало быть, хотят, чтобы из вагона нельзя было выбраться, – размышляет Мартин. – Ни коровы, ни лошади в высокие окошки не полезут, значит, в этих вагонах перевозят людей».
Мартин идет дальше вдоль пристани, пьет воду у почты. Возле небольшого домика, увешанного снаружи рекламными объявлениями пивоваренных заводов всего мира, сидят несколько мужчин.
В дом ведет одна маленькая дверь, внутри всегда полумрак. Не раз в плохую погоду Мартин видел, как оттуда, пошатываясь, выходят человек двадцать. Уму непостижимо, как они все там помещаются. Сидящие возле дома мужчины побагровели от выпитого пива, им жарко, они расстегнули рубахи, но продолжают пить, вокруг валяются горы пробок и пустых зеленых бутылок. Пьяницы говорят очень громко, но некоторые уже еле ворочают языком. Какой-то коротышка-оборванец затянул непристойную песню, остальные шумно гогочут, кричат: «Заткнись» – и тут же требуют: «Валяй дальше!» Мартин всегда обходит пивную стороной, он не любит пьяных, он даже не глядит в их сторону, знает, что они ни с того ни с сего затевают ссоры. Отец говорит, что это самая большая пивная в городе, многие спускают здесь свой недельный заработок.
Мартин подходит к больверку, где несколько парнишек с длинными желтыми удочками пристально глядят на воду.
– Поймали чего-нибудь? – спрашивает Мартин.
– Тише ты, болван, – обрывают его.
Мартин осматривает ведра рыболовов: в одном – дождевые черви для наживки, в другом красуется тощий окунь.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19