А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Сиплый – звали его Павел Павлович – при жизни он был завлитом в местном театре – откликался на каждую кошачью руладу лавиной такого сложного мата, что кот и старуха замолкали. Но ненадолго. Не спалось и соседям Брыкина.
– Виктор, вы знаете, с чем никогда не сможет смириться женщина? – шептала Вера Эдуардовна.
– Ты уже спрашивала, детка,– сдержанно напоминал профессор.
– Нет, Жан, я не о том! Я с бескультурьем смириться не могу! Подумай, если за нами наблюдают, а у нас здесь возмутительная ругань. Может нам, например, стихи разучивать? Вот: «Ну, целуй меня, целуй, хоть до крови, хоть до боли!..» Слышите, Виктор?
– Я уже думал об этом, детка, и… кажется, нашел. Надо, правда, еще кое-что взвесить…
– Грядет культурная революция,– усмехнулся Виктор.– Вы, случаем, не маоист, профессор?
– Здесь не над чем смеяться, Виктор Андреевич,– недовольно буркнул Жан.– Вы как культурный человек обязаны выполнить свой долг перед обществом.
– Готов! – хохотнул Виктор.– Предлагаю репрессировать атеиста! За явный саботаж!
– О, глянь, нахрюкался дядя! И рогом в землю! А? – засмеялся еще кто-то.
– Вы неисправимы, Виктор,– вздохнула профессорша.– И бесчувственны.
– Мяу! – плакала где-то кошачья душа.
– Мяу! Мяа-ау! – орала сумасшедшая старуха.– Клава Иванна я!
– А я вот думаю…– сказал вдруг Брыкин.– Вот как это понять: вот родился я, ну, там, жил, работал. А зачем, выходит? Для какой надобности?
– Ну, на этот вопрос трудно ответить однозначно, друг мой,– изготовился профессор, который и при жизни любил поговорить с народом.– А вы сами, интересно, как считаете?
– То-то и оно, что никак,– сказал Брыкнн.– Mнe получается, чтоб зачем-нибудь.
– Ну-у, друг мой,– укорил профессор.– Это явное заблуждение. Ну, вот вы сами говорите, что работали, так?
– Ну.
– А ведь своей работой вы приносили пользу. Вы ведь сантехником были?
– Ну.
– Вот. Вы ежедневно приносили пользу. Видимую, ощутимую, так?
– Так. В воскресенье не приносил,– уточнил Брыкин.
– Понятно. Так вот цель жизни человеческой, каждого человека в отдельности и общества в целости в том и состоит, чтобы приносить пользу людям. Вы – нам, мы – вам. И потому каждый человек нам дорог. И потому мы любим каждого человека. Согласны?
– Ну. И что?
– Как что?
– Ну и лежу я тут, хоть и приносил,– пояснил Брыкин.
– Вот несчастье-то еще… Жена, поди, прокляла все на свете. И дети ведь, наверно, есть. Вот стыдоба… Ле-жит, голубчик…– протянул женский голос.
– Ах, вот в чем дело! – обрадовался профессор.– Вот оно что! Значит, вознаграждения ждете? Рая? Нет, мой друг, загробного вознаграждения не будет. Но разве вы не вознаграждены? Разве вы не счастливы сознанием того, что приносили пользу! А все эти рай и ады – сказки, как видите.
– Так зачем тогда пользу приносить? – спросил Брыкин.
Виктор неприлично заржал.
– Нет, у вас типично потребительская логика! – вскликнул профессор.– Чистейшей воды прагматизм!
– Мя-ау!-завопила старуха.– Мя-ау!
Брыкин повернуться хотел, прижать кота.
– Господи! Не кричите вы, ради бога!– охнула Вера Эдуардовна.
– А вы знаете, что именно труд, полезный труд сделал из обезьяны человека? – горячился профессор.– Полезный труд!
– Знаю,– ответил Брыкин.
– Это-то он знает,– ехидно вставил Виктор.– Он не знает, зачем труд выкинул такую шутку…
Оборвав его на полуслове, мимо кладбища с мощным гулом и грохотом прокатился трамвай. Земля тряслась, у брыкинского гроба проломилась доска, а в могилу Богатикова, к его величайшему ужасу, упал комок глины, который купец принял за жабу. Когда же грохот наконец стих, все услышали странные булькающие звуки, исходящие из гроба сумасшедшей. Потом и они исчезли. Трамвай, видимо, здорово напугал старуху, и перекликаться с кошачьей душой в эту ночь она уже не пробовала.
– Так я не понял…– начал было Брыкин, но на него цыкнули разом с десяток голосов. И он замолк.
***
Вскоре с Брыкиным, вернее с его душой, произошла долгожданная метаморфоза: освобождение брыкинской души от бренного брыкинского тела. Виктор, который был свидетелем этого события, описывал все следующим образом…
Сначала в Брыкине что-то хлопнуло и зашипело, и над гробом появился дымок, а сам Брыкин ойкнул. Тогда Виктор заглянул в пролом между досками и увидел, как под ребрами у Брыкина перекатывается маленький красный шарик. Медленно, ощупью, подкатился к дыре, которая когда-то была брыкинским животом, и покачиваясь, поплыл вверх – так пузырек газа выбирается из болотной трясины.
В свою очередь Брыкин увидел ту же самую тьму, которая осточертела ему в гробу, только изредка утыканную красными огоньками. Кладбище было похоже на жэковскую бытовку, когда перегорит лампочка вдруг: темно и цыгарки слесарей светятся. Брыкин удивился только, когда заметил, что легко проникает сквозь землю, так легко, будто ее и нет. Он поднимался все выше, пока не уперся во что-то твердое.
– А это чего? – спросил он.
– Тот свет, в смысле – этот,– ответил Виктор.– Ну что, рады? Счастливы? Не желаете прогулочку по царству теней?
– Можно,– сказал Брыкин.
– Тогда вместе. Хоть разок в Вергилиях походить…
Они летели рядом. Кругом были все те же гробы и огоньки душ, похожие на окурки,– где по одному, а где кучками.
– Завидую, черт возьми! – сказал Виктор.– Радостно?
– Лучше, чем лежать-то,– ответил Брыкин.– Куда хочешь, туда и летишь.
– Ну-ну, попробуйте. Вот сюда.
Они свернули налево, и Брыкин уперся во что-то твердое.
– Опять тот свет?
– Он самый. Вернее, граница родного погоста.
– Ничего, зато сюда можно,– сказал Брыкин и двинулся направо.– Лучше, чем лежать-то.
– Лет через семьсот надоест, я думаю,– усмехнулся Виктор.– Но все равно завидую. И приятелю вашему сиплому, дурехе-профессорше… Представляете, мечтает о прекрасных временах, когда все кладбища сомкнутся – раз они разрастаются, то и сомкнуться должны, так она считает,– и она наконец попадет в лавру.. Маразм, но цель. А у вас есть цель, неофит?
– Не знаю,– сказал Брыкин.
– А у меня была. Когда первый раз вылетел из своего корыта, разогнался и – в стену. С лету. Раз, другой. Не вышло, дудки…
– А зачем это?
– Да ладно,– помолчав, сказал Виктор.– Летайте, развлекайтесь. Каждый развлекается как может. Тут один придурок за Пуришкевича себя выдает. Всего и доказательств-то – говорит, лысый был. А как зовут, не знает, забыл, мол…
Они летели в дальний конец кладбища.. Впереди светилось что-то вроде прогоревшего костра – куча красных огоньков – и слышался оттуда многоголосый хохот.
– Тот самый монах,– сказал Виктор.– Желаете приобщиться? Э, погодите! Вон ползет, видите?
Чуть поодаль передвигалось бледное пятно.
– Скажите что-нибудь шепотом.
– Зачем?
– Увидите. Скажите.
Брыкин подумал и шепнул: «Задница». Пятно замерло, насторожилось.
– Чего это он? – спросил Брыкин.
– Привычка такая,– усмехнулся Виктор.– Смотрите, теперь не отвяжется.
И действительно, бледное пятно плыло теперь за ними по пятам.
– А ну огорчим служивого! – предложил Виктор и скомандовал: -За мной!
Они влились в поток огоньков, которые чинно двигались двумя колоннами навстречу друг другу – так выглядит ночью автомагистраль. Виктор объяснил на ходу, что это бульвар кладбищенский. Бледное пятно заметалось позади и пропало. А навстречу, в кучке суетящихся огоньков, как Сатурн в своем кольце, плыл большой, сантиметра в четыре диаметром, ярко-красный шар.
– Гимназистка? – догадался Брыкин.
– Точно, – ответил Виктор. – Сеанс платонической любви. Кстати, профессорша вас еще не охмуряла, нет? Еще охмурит! Только дальше хмурежа дело нейдет: субстанция не позволяет.
– А? – не понял Брыкин.
– Так, к слову. Ерунда,– сказал Виктор и остановился.– Полюбуемся обществом. Чем не ассамблея? Вот – анахронизм, шестнадцатый век, монашенки.
Мимо проплывала четверка маленьких огоньков.
– Здорово, сестры! Зря, выходит, береглись-то?
– Выходит, так! – весело ответила одна. Остальные промолчали.
– А это кто? – спросил Брыкин, завидев какую-то очень деловитую кучку, в центре которой подпрыгивал темно-красный шарик неправильной формы.
– Это? – Виктор пригляделся.– Это профессор… Богатиков, э-э, и лже-Пуришкевич с ними! Остальных не знаю. Да, кажется, Жан всерьез…
– Кота здесь нету?
– Кота?
– Ну. Профессорского. Приволокли бы профессорше, чтоб не орал,– предложил Брыкин.– Надоел, паразит.
– Во-первых, не приволокли бы. Как его волочь, он же нематериален. А во-вторых, черта с два его тут разглядишь. Да и бог с ним, пусть орет! Единственная живая душа среди этого сброда. Думаете, он профессоршу ищет? Черта с два, он бунтует,– угрюмо проговорил Виктор и вдруг крикнул.– Ну что! Сколько веков уже ползаете? Рожи! Падаль благонамеренная!
Огоньки смешались, остановились, но тут же раздался твердый организаторский голос:
– Граждане, не обращайте внимания па хулиганские выходки! Это провокация!
Толпа вознегодовала:
– Хулиганье! Хамло! Козел!
– Драть их надо! Ох, дра-ать!
– Фармазон! Якобинец!
– Сволочь пьяная! Еще в трамвай лезет…
– Облик человеческий потеряли!
– Сами лезут под колеса, а потом за них отвечай…
В жизни Брыкина иногда случались подобные ситуации и, забыв о нематериальности, он рванулся ухватить приятеля за рукав. Не было рукава.
– Закудахтали,– довольно сказал Виктор. И крикнув напоследок: «Дерьмо!», предложил: – Ну что, к монаху?
И они полетели к монаху…
***
К сожалению, Виктор оказался прав: путешествия по царству теней Брыкину скоро надоели. Правда, слушал он монаховы анекдоты, иногда летал к сиплому о водке поговорить, но больше лежал в своем гробу и скучал. Виктор скучал тоже. И от шуточек его становилось еще беспросветней.
– Знать бы, что все таким идиотизмом кончится!.. Ведь как надо было жить! На всю катушку, чтобы свистело кругом! Вы, конечно, спросите – а зачем? Вы же философ, аналитик, вам смысл нужен… А надо жить! Вот так. А мы что?
– Не то че-то,– уныло соглашался Брыкин.
Хорошо, хоть ночью теперь можно было отдохнуть: профессор изобрел средство против старухиного мяукания. Теперь, когда начиналась кошачья перекличка, все кладбище по сигналу профессора начинало рычать и звенеть, подражая трамвайному грохоту, и старуха замолкала. Пугалась. Успех данной кампании окрылил профессора. Последнее время он целыми днями пропадал в обществе Богатикова, Пуришкевича и других деятелей, которых Виктор называл Союзом Душевного Благоденствия.
Одним словом, жизнь на кладбище била ключом. Все шло как надо. Но вот однажды, к ночи уже, прощаясь с Богатиковым, Брыкин увидел вдруг, как над гробом атеиста взвилась струйка дыма и тут же рассеялась.
– Видал? – спросил Богатикова.
– Батюшки…
Брыкин подлетел к гробу и заглянул внутрь. На том месте, где прежде слабо светился красный огонек, лежала куча пыли.
– По-омер!..– удивленно протянул Богатиков.– Насовсем помер…
И был он прав.
Атеистические убеждения оказались сильнее бессмертия души. Кузьма Алексеевич Петровский действительно умер. Насовсем.
Ночью на кладбище не спали. Но тихо было, очень тихо. Думали каждый о своем, хотя источником раздумий был подвиг атеиста.
Там, наверху, по-волчьи выл ветер, разбрасывая по погосту истлевшие остатки венков, сухая трава шуршала. И звуки эти захлестывали присмиревшие души безысходной звериной тоской. Кто-то заскулил тихонько.
– Эй,– шепотом позвал Виктор.– Не надо. Вы что… Старуху разбудите.
И голос стих.
Это Брыкин силился вспомнить песню, которую слышал тем давним вечером.
Странно, не комнатку с желтой лампой, не синее окно видел он. Брыкин видел себя теперешнего: в полуразвалившемся ящике, в кучке тлена – маленький красный огонек, похожий на незатушенный окурок. Горько было Брыкину, но он только скулил, вспоминая песню, а над ним в ночи ветер выл. Начиналась метель.
***
Утро принесло с собой событие, значимей которого не происходило здесь со времен Никона и раскола, когда десяток монахов сожгли себя в сарае, именуемом скитом, а души их очень эффектно, с песнопениями проваливались в недра.
Теперь же готовилось нечто не менее грандиозное. Едва проснувшись, профессор, не сказав обычного «с добрым утром», убежал куда-то, бормоча: «Пора! Решительно пора!»
Потом мимо, громко визжа, промчались две души.
– Это чего это? – спросил Брыкин. Никто ему не ответил.
Через некоторое время души пролетели обратно, тоже с визгом и тоже на большой, скорости. Навстречу им вылетела теперь тройка душ, таинственностью своей сея в массах недоумение и даже страх. По кладбищу загудел приглушенный хор испуганных голосов. В следующей тройке душ Виктор разглядел купца Богатикова и крикнул:
– Кузьма Савельич! Бросьте дурака валять!
Купец отделился от тройки и подлетел к ним.
– Что это у вас за брачные игры, Кузьма Савельич! Не надоело?
– Да ить как глянуть, батюшка,– вздохнул купец.– Оно, конечно, и не пристало купцу да и в годах с песьим визгом, значит, носиться. И одышка опять же тоже, значит… Эх, упрямый человек профессор ваш! Одно слово – ученый. Рази для неуча стал бы Богатиков такое вытворять!
– А что вы делаете-то?
– Как, значит, что? Народу возбуждение делаем.
– Ага! А зачем? – допытывался Виктор.
Богатиков помолчал и шепнул заговорчески:
– Сказать разве? Ась? Вот вам, Иван Семенович, батюшка, а вы – услуга, как говорится за услугу. Ась?
– Да ладно, чего там! Все свои,– успокоил Виктор.
– Ладно, по старой, значит, дружбе.– Богатиков придвинулся вплотную.– Переворот, уважаемые, будем делать!
– Какой переворот?
– Вестимо, какой! Государственный.
В это время над ними провизжало богатиковскос звено. Купец заспешил:
– Ну так как же, Иван Семенович? Может, сговоримся?
Виктор назвал его стяжателем, и купец обиженно улетел.
Не успел Брыкин спросить, что же такое случилось (из богатиковского шепота он ничего не понял), как появился профессор и закричал взволнованным голосом:
– Товарищи! Товарищи! Все на митинг! Все на бульвар!
Вера Эдуардовна взвилась и воскликнула:
– Жан, дорогой, я так счастлива! Ты вождь? Вождь? Почему же ты раньше не сказал, Жан? Я бы поняла!
– Не мог, детка, не имел права…– нетерпеливо ответил профессор и обратился к Виктору:
– Виктор Андреевич, сегодня надо решать, с нами вы или нет.
– Вы что, серьезно?– удивился Виктор.
– И весьма. Хотим поручить вам контроль за порядком на собрании. Осилите?
– Так вы серьезно? – понял Виктор.– Вот осел!
Брыкин видел, как по профессорской душе пробежали пурпурные пятна, но профессор только жестко произнес:
– Что ж, с такими, как вы, нам не па пути!
И улетел на бульвар.
На собрание Брыкин пришел вместе с Виктором. Бульвар уже был забит россыпями душ. Они перемигивались, как угольки в печке, и беспрестанно гудели. Жарко, было, хорошо. Над душами нависло штук десять огоньков, среди которых Брыкин узнал профессора, купца Богатикова и того, что выдавал себя за Пуришкевича. Вид у них был торжественный.
– Граждане! – взреял над собранием голос профессора.– Впрочем, почему граждане? Ведь все мы товарищи и друзья!
– По несчастью,– подсказал кто-то из толпы.
– Все мы члены одного большого коллектива. Что такое коллектив и в чем его сила – на этом вряд ли стоит останавливаться. Вы сами видели действие этой силы, когда мы всем коллективом боролись с ночным мяуканьем больной женщины! А насколько бесперспективна пессимистически настроенная бездуховная единица, каждый из вас убедился вчера!
Профессор остановился, а Пуришкевич выкрикнул:
– В качестве аплодисментов предлагается использовать крики «Ура!» – И затянул первым.
– Что же представляет из себя наш коллектив? – продолжал профессор.-Наш коллектив идеален. Идеален в прямом и в переносном значениях этого слова. Все это я говорю, чтобы лишний раз подтвердить тот неоспоримый факт, что в нашем коллективе, как ни в одном другом, созданы все условия для роста наших духовных сил.
– А на кой? – крикнул Виктор.
– Что? Кому-то непонятна необходимость духовного прогресса? – возмутился профессор.
– Лопух!-сказал Пуришкевич.– Чтоб стремиться!
– Куда? – не унимался Виктор.
– Товарищи! – недовольно крикнули из толпы.– Скажите сразу, чего постановлять надо! Постановим и разойдемся, нечего бюрократизм разводить!
– Минуточку,– остановил профессор.– Вот тут товарищ считает, что нам некуда стремиться. Это взгляд недалекого индивидуалиста, который не видит путей и целей духовного прогресса. Мы еще не знаем тех перспектив, которые откроются нам вследствие неуклонного роста наших духовных сил! Их даже невозможно представить, эти новые горизонты!
– Какие горизонты! Десяток новых могил? – крикнул Виктор.
Профессор проигнорировал его реплику.
– Кроме того, товарищи, не исключено, что все мы являемся объектом наблюдения внеземных цивилизаций. Эта тяжелая, но почетная миссия накладывает на нас определенные обязанности. Мы обязаны отстоять приоритет разума! И мы его отстоим!
– Ну, дожили,– протянул кто-то.– Обязаны теперь… Человек лежит – и все, главное, мимо!
– Браво, Жан! – воскликнула Вера Эдуардовна.– Браво!
– «Ура» надо кричать,– поправил Пуришкевич и заорал:– Ура!
– Дозвольте спросить,– послышался робкий голос. Это была монашенка.– О духовных силах было много говорено, а сил-то, почитай, и нету. Двадцать лиц лишь духовного звания, к тому же трое малого пострига. Разве ж это силы?
Современные души рассмеялись.
– Вот видите,– смеясь, сказал профессор,– видите, в каком виде мы можем предстать перед изучающей нас цивилизацией? Нам необходимо нивелировать уровень знаний, чтоб раздвинуть рамки…
– Кладбища! – опять крикнул Виктор.
– Но этот процесс, как все общественные процессы, нуждается в централизованном руководстве. И мы, наш Первичный Учредительный Комитет, принял решение создать аппарат управления!
По душам пробежал смешок. Всем, похоже, надоела длинная речь.
– Долой аппарат насилия! – крикнул кто-то.
– А-а? – раздался в толпе страшный голос.– Который про насилие? Ты про насилие? Да я тебя, контру застарелую!..
– Позвольте! – строго перебил профессор.– Вы не поняли! Никакого насилия…
– А я говорю – цыть, контра!
– А ну – тихо, гражданин! – выдвинулся из-за профессора огонек помельче.– Соблюдай порядок.
Брыкин узнал того самого деятеля, который призывал на бульваре игнорировать Виктора.
– Вот товарищ не понял,– сказал профессор.– А почему товарищ не понял?
– Потому что – дурак! – сунулся Пуришксвич.
– Владимир Митрофанович! – укорил профессор.– Никакого насилия, товарищи! В нашем аппарате будет только три министерства: Просвещения, Культуры и Контроля!
– Брыкина министром культуры! – радостно заорал Виктор.
– Почему это Брыкина? – обиделся Пуришкевич.– Меня, между прочим, намечено избрать.
– Брыкина! Чтоб народная культура была! – радовался Виктор.
Собрание шумело:
– Брыкина давай! Давай Брыкина! Давай, Иван Семенович! Министром!
И тут словно нахлынуло. И тут вдруг понял Иван Брыкин как-то про все разом. Как жить, зачем. Качнуло горячей волной и вынесло на самый-самый верх, только бесконечные россыпи людских душ видел он вокруг себя, ни тьмы, ни света, лишь они – много, слабые.
Откуда столько? Почему столько? Ведь и не было столько никогда!.. Ах, как много-то нас, как много, когда вместе!.. Эй…
– То-о не ветер ветку кло-нит,
Не-е дубравушка шуми-ит,
То мое, мое сердечко стонет…
Сперва подхватили рядом. Сразу подхватили, словно ждали, истосковались. Голоса ударили чисто. Песня всколыхнулась, как ясный синий звон, сразу удалась, задышала.
– И-извела меня кручи-ина,
По-одколодная змея…
Это была та самая песня, та самая, которую пела мама когда-то и от которой плакала душа маленького Вани. Он и теперь плакал. Сам не понимал, отчего.
Больно было и жгуче, только за всю жизнь никогда прежде не было такой боли – счастливой, светлой, радостной. «Вот оно! – билось.– Вот! Милые!..» Хор разрастался гудящей громадой, он уже не слышал себя, да и не было его голоса – его, отдельно. Песня была.
– Степь да степь круго-ом,
Путь далек лежит,
В той степи-и глухо-ой…– пел Иван Семенович, словно обнимал всех.
1 2 3