А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Болтышев Валерий Александрович

Дача ложных указаний - 1. Огоньки


 

На этой странице выложена электронная книга Дача ложных указаний - 1. Огоньки автора, которого зовут Болтышев Валерий Александрович. В электроннной библиотеке park5.ru можно скачать бесплатно книгу Дача ложных указаний - 1. Огоньки или читать онлайн книгу Болтышев Валерий Александрович - Дача ложных указаний - 1. Огоньки без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Дача ложных указаний - 1. Огоньки равен 19.56 KB

Болтышев Валерий Александрович - Дача ложных указаний - 1. Огоньки => скачать бесплатно электронную книгу



Дача ложных указаний – 1

Валерий Болтышев
Огоньки
***
… Не обратил сначала внимания и отнесся с презрением. Но, однако, разговор продолжался. Слышу – звуки глухие… и при всем том внятные и очень близкие.
Иван Брыкин умер. Явление, конечно, грустное, но естественное – как говорится, все там будем. Как это с ним произошло, Брыкин не заметил, что тоже, в общем-то, естественно (тем более, почил он в стадии сильного опьянения по случаю аванса). И когда он очнулся…
Очнулся?
Вот здесь-то и начинается неестественное. Даже – противоестественное. И все-таки он очнулся.
Сказать, что он открыл глаза, нельзя, поскольку он их не открывал, но Брыкин вдруг увидел над собой застиранное небо и увидел, как из него, из этого неба, сыплется снежная крупа.
«Значит, не дошел»,– подумал Брыкин. Он имел в виду – не дошел до дому. Кое-что он, в общем-то, помнил: как вышел, помнил, как подобрал у дороги серого котенка – дочке, решил, она любит. Котенок согрелся и тарахтел, а Брыкину было холодно и ехать далеко. Потом он лежал на спине и глядел под подол мужику с посылочным ящиком, а кто-то выкрикивал:. «Куда идет? Куда идет, говорю?», и кто-то-ходил вокруг, но его не трогали, а за пазухой возился котенок.
Теперь в небе висело лицо жены. «Туши свет,– подумал Брыкин.– Сейчас начнется…»
Но тут его накрыли крышкой и стали заколачивать. Потом он почувствовал, что его куда-то опускают, и услышал, как по крышке стучат комья земли.
– Это че это? – недоуменно пробормотал Брыкин.– Хоронят, что ли?
– Он сомневается! Слышите? Сомневается!– раздался рядом задорный стариковский голосок.– Великолепно!
– Думал, видать, воскрешать кинутся,– сипло проговорил другой голос.
А третий хмыкнул и сказал:
– Не дай бог еще атеист. Нам вон и. одного воинствующего за глаза…
– Ну, как там теперь, наверху? – перебил старичок.– Осень?
– Ну…– полувопросительно ответил, Брыкин. Он как-то ничего не мог понять: проснулся на улице, потом похоронили, потом…
– И что? Холодно? – наседал старичок.
– Ну… В польтах ходят.
– Замечательно! – воскликнул старичок.– Слышишь, Вера? В польтах…
– Погодите, люди,– осмелев, вставил Брыкин.– Так это где я? Это че, меня похоронили, что ли? А?
– Начинается… Поиски себя и своего места,– раздраженно проговорил тот, кто подозревал в Брыкине атеиста.– Пойду к монаху, все веселее.
– Виктор, только умоляю,– услышал Брыкин дородный женский голос.– Только умоляю – оставьте при себе ваши пошлости! От вашего веселья, извините…
– Да тихо вы! – перебил сиплый.– Тихо! – И страстно добавил: – Там водку пьют!
Все замолчали. Сверху доносилось упругое бульканье водки и позвякивание рюмок.
– Почем она сейчас?-шепотом спросил сиплый.
– За три шестьдесят не достанешь,– ответил Брыкин.– Четыре двенадцать, а то и сорок две.
– Ишь ты! – удивился сиплый.– Да на закусь еще!
– А что, разве раньше дешевле была? – поинтересовался старичок.– По-моему, так же.
– Не встревай! – обиделся сиплый.– Так же! Что ты про нее знаешь-то!.. О, вроде по второй начали!-И пояснил:– Легче идет.
– И это – тема для беседы! – страдальчески выговорил женский голос.– Там монах, тут – водка! А я ведь просила тебя, Жан, я умоляла – давай переедем в Ленинград. Вот, вот результат твоего упорства, твоего хождения в народ!
– Да тихо вы! Ленинград ей! Корова!– крикнул сиплый и осекся: сверху слышался уже только удаляющийся плач – видимо, уводили вдову. Потом все стихло. Что называется, гробовая тишина.
– Сволочи! – с сердцем выругался сиплый.– Разорались! Когда еще теперь услышишь? С-сволочи!
– Нет, у монаха все же веселее,– хмыкнул тот, кого назвали Виктором.– Как говорит товарищ Богатиков, «отцвели уж давно хризантемы в зобу».– Он удалился куда-то в сторону.
– М-да,– кротко сказал старческий голос.
И стало совсем тихо.
Так начался первый день Ивана Семеновича Брыкина после смерти. Понял он это, конечно, не сразу. Полежав молча, он опять стал отчаянно выспрашивать, где он, чего, и хотя вежливый старичок отвечал, что, мол, на кладбище и, мол, умер, но Брыкин никак этому не верил. Он решил, что жена сдала его на принудительное лечение, и начал кричать, что вообще редко пьет, а один раз Первого мая вовсе в рот не брал. И участковый Сорокин набрехал в своих протоколах, потому что он, Брыкин, не переставил ему сливной бачок.
– Позовите начальника! Начальника позовите сюда! – кричал Брыкин, подергиваясь от холода.
– Как все просто – позовите начальника…– задумчиво бормотал старичок.– Что это – испуг? Удивление? Или глубина…
– А я все думаю, Жан, как жаль, что мы не переехали в Ленинград!-сказал укоризненный женский голос.– Ну представь себе, где-нибудь в Александро-Невской лавре… Ну а что? Потрудился бы немного – ради этого стоит потрудиться – стал бы доктором, и тебя бы похоронили в Александро-Невской. Зато, представляешь, рядом Стрепетова, Достоевский – какие люди! Ведь даже… даже находиться рядом – и то почетно! А тут? Ну чего ты добился тут? Матерщина, грязь! Вонь… наверняка! А это мужичье, этот монах! Когда я о нем слышу, я вообще… я даже не знаю что!
– Ну успокойся, детка, ну не переживай,– забормотал старичок.– Ну пойдем пройдемся немного. Успокойся.
Только затихли последние звуки их разговора, как рядом послышалось чье-то тяжелое, но осторожное дыхание:
– Милейший, э-эй. Товарищ. Заснул?
– А? – отозвался Брыкин.
– Не спи, замерзнешь.
– Я не сплю.
– Ну да. Тут вот… э… По батюшке вас как, значит?
– Семеныч. Иван Семеныч то есть.
– Ну да, Иван Семеныч, милейший, предложеньице ведь у меня к вам. Заманчивое, доложу, предложеньице. Излагать?
– Ну,– согласился Брыкин.
– Такое дельце, значит, Иван Семеныч… Не желаете ли гробиками поменяться?
– А? – не понял Брыкин.
– Э, погодите, Иван Семенович, погодите. Как вы тут человек новый, непривыкший, вам что – вам спокой нужен. Чтобы, значит, оглядеться. А где тут спокой? Край тут нетронутый, целинный, тут хоронют и хоронют. Потому что – людишки, не в обиду будет сказано, мрут. Мрут людишки, как мухи мрут, право слово. И начинается – где, чего, кого, крик, гам. А мою сторону взять? Тишина. И люди все почтенные. Уют и благолепие. Ась? Спросите, какая, значит, мне-то выгода в мене? Открою. Вы человек тут новый, а я с тыща восемьсот двенадцатого года обретаюсь. И тишина малость обрыдла. Мне бы к крику да к новому люду оченно желательно…
– Так… это, погоди! – перебил Брыкин. Он опять ничего не понимал.– Ты мне скажи, где я? А? Где?
– Ну-у – где! – протянул голосок и сдержанно прохихикал.– Как сказано: бог дал, бог взял. В недрах, где ж еще.
– Так что, я помер, что ли?
– Помер, батюшка, а то как же. Помер, голуба душа.
Брыкин ошеломленно замолчал. Теперь он почему-то поверил. Голос тоже притих, только хрипло дышал в самое ухо.
– Отцвели-и уж давно-о…– раздался где-то неподалеку голос Виктора.
– Ну так как же, почтеннейший, не надумали? – поспешно заговорил сладкий голосок.– Ась? Ну если надумаете, ни с кем больше дел не имейте, говорите – так, мол, и так, сговор, мол, был, с Богатиковым, значит. А тут – право слово, не дадут спокою. Ну, мое почтеньице. Пока.
Брыкин молчал. Он твердил про себя глупое голубиное «умер, умер»… Ему вдруг стало обидно за то надругательство, которое свершилось над его жизнью. Как же это? Жил, никого не трогал, жил-жил и… И совсем уж некстати вспомнились два рубля, которые заначил на опохмелку…
Почему-то вечер вдруг представился. Деревенский, давний. Гул в печи и красная щель над дверцей. Черные окна. Стуканье жестяных ходиков… Вылез погреться на теплый печкин бок длинноусый таракан-прусак. На столе, в желтом кругу света, керосиновая лампа тянет вверх острый неподвижный язычок. А у стола женщина. Она носок штопает, держа его у самой лампы, в свету, и поет что-то грустное, тонкое, и печь подтягивает, будто соглашается со всем грустным, что поется в песне.
Вот мальчик. Он сидит у окна на сундучке. Ему от песни страшно и хочется плакать. Кривятся губы, уже язычок лампы лучится от слез.
– Мама, мамочка, не надо!..
– Что ты? Ой, дурачо-ок!. Это только песня. А? Пойди-ка глянь лучше, снег не перестал?
Сложив ладошки лункой, мальчик выглянул в окно.
На вымороженном небе блестит льдинка месяца, светятся острые звезды, а на крыше соседнего дома пухло и ровно лежит снег…
Он так и вспоминал – мальчик сидит, мальчику грустно. И не пытался уяснить даже, что мальчик этот – он, Иван Брыкин. А может быть, есть в этом какой-то смысл? Он ли это? Ведь мальчик еще не знает, что станет слесарем ЖЭКа, алкоголиком и однажды помрет, перепив по случаю аванса…
И настала ночь. Было одуряюще тихо, лишь изредка долетало откуда-то кошачье мяуканье, да однажды над кладбищем прогремел трамвай. И холодно было… Брыкин поджимал ноги, вздергивался. Хоть бы окурочек, погреться… Открыл глаза и представилось: вот лежит. Горит еще. Возле самой головы дотлевала чья-то сигаретка. Потянулся к ней, потянулся – и не нашел…
***
Время шло. Здесь оно не имело привычных черных стрелок, звонков, гудков и обеденных перерывов. Не было здесь даже дня и ночи – только период сна и так называемое бодрствование.
Брыкин привыкал. Привык он ко тьме, в которой, как ни странно, можно было видеть (старичок-сосед называл это зрением души), и главное – привык к мысли, что умер. Теперь он ждал только одного: когда сгниет труп. Тот же старичок объяснил: когда распадется бренное тело, высвободится душа, и Брыкин свободно сможет передвигаться. В пределах кладбища, конечно. И по утрам Брыкин рассматривал это самое тело, но распадалось оно, проклятое, медленно. Он жаловался на это соседям.
– За все нас ждет расплата,– говорил Виктор. – Пил? Теперь страдай. Может, с тобой еще прижизненное бальзамирование произошло. Может, ты еще мумией станешь.– И, помолчав, добавлял: – Да не спешите! Лично я вам завидую – есть человеку куда стремиться, чего ждать. А потом ведь и этого не будет.
Виктор был ближним соседом Брыкина. Дальше лежали тот самый старичок с супругой. Старичок, Иван Петрович Энн, был профессором-историком в местном институте, а Вера Эдуардовна – просто спутницей жизни. У каждого было свое занятие: профессор философствовал, Вера Эдуардовна искала общества. С этой целью она и уговорила Жана поменяться могилами с кем-то из новоприбывших. Надо сказать, что все души жили в своих могилах, только Виктор из сображений протеста ночевал в одном гробу с молчаливой богобоязненной старушкой, шокируя Веру Эдуардовну каждый вечер одной и той же фразой: «А ну, бабуся, подвинься!..» Виктор был аспирантом на кафедре истории, стало быть, коллегой профессора. Его сбила мусорная машина в январе 197… года, когда он шел защищать кандидатскую диссертацию. Этим невезением и объясняли на кладбище его невыносимый характер.
Где-то неподалеку от Брыкина покоился прах лектора-атеиста Кузьмы Алексеевича Петровского. Но Петровский молчал. Молчал уже пятый год: бессмертие души никак не укладывалось в систему его мировоззрения. Упорство это Виктора почему-то бесило. Утро обычно начиналось так: в мертвой тишине вдруг раздавался ерничающий голос:
– Многоуважаемый ученый му-уж! Кузьма Ляксеич! Добренького вам утречка на том свете!
– Виктор Андреевич! – вмешивался профессор.– Не стоит смеяться над убеждениями. Их осталось слишком мало.
– А ну вас к лешему,– огрызался Виктор и уходил к монаху.
Монах этот, похороненный здесь еще в шестнадцатом веке, был любимцем мужских душ и предметом показной ненависти – женских. Свои анекдоты из монастырской жизни он, похоже, выдумывал сам, во всяком случае, за четыре века ни разу не повторился.
К монаху не ходили только профессор и атеист. Атеист, значит, по убеждению, а профессор побаивался Веры Эдуардовны. Зато каждое утро он неизменно, подражая Канту, отправлялся на прогулки. А профессорша в это время изводила Брыкина разговорами: Брыкин ей нравился своей неиспорченностью.
– Ко всему привыкают, дорогой Иван Семенович, ко всему. Вот когда скончался Жан, я буквально не находила себе места. Но потом… потом мне подарили кота и я привязалась к нему, как к родному. Я даже звала его Жаном – в память о муже. Умирая, я просила положить со мной его фото, так и написала: «Мордашку моего пушистого друга». А они усыпили его в лечебнице. Бедное животное! Вы слышали, этой ночью он опять кричал. Он отчаялся найти меня здесь.
– Ну да, – соглашался Брыкин. – Как найдешь-то…
– И после этого мне будут говорить, что у животных нет души! – восклицала Вера Эдуардовна. – Пусть они чувствуют не так глубоко, пусть любят не так, как мы, но…
– А если он вас найдет, он кончит орать? – спрашивал Брыкин.– Уж больно жалостно орет.
– А я ему так и высказала: кончай орать. Кончай орать, говорю, и – все. Я от своего бурелома такого добра во как натерпелась, еще тебя слушать! Да провались ты, говорю, к монаху и с квадратными метрами со своими! Не больно заплачем, говорю! – сказал кто-то рядом…
– Душа…– продолжала профессорша.– Привыкнуть можно ко всему, но… Знаете, Иван Семенович, к чему никогда не сможет привыкнуть женщина, а?
– Ну?
– Не знаете? Ах вы, шалунишка! А подумайте?
– Не знаю,– честно сознался Брыкин.
– Женщина,– выговорила Вера Эдуардовна,– никогда не сможет смириться с невозможностью любить, чувствовать..Даже после смерти. Вы меня поняли? Нет, вы поймите меня правильно! – добавляла •она, когда Брыкин выжидательно замолкал.– Я говорю о высшей стадии любви, о слиянии душ. А душа… Вы курили, Иван Семенович?
– Ну,– отвечал Брыкни.
– Так вот душа – вы скоро сами сможете убедиться – она как огонек сигареты, маленькая красная точка во тьме. Одни души ярче, другие – тусклее. Тут один ходит, так у него вообще едва светится. Он говорит, это потому, что у него душа пятью бандитскими пулями прострелена, а я считаю – надо быть менее грубым. А вы представляете, Иван Семенович, какие души в Александро-Невской лавре! Это же целое сияние!.. Так, знаете, хочется любить человека! Уважать! А здесь, извините, окурки какие-то… Да еще с одышкой.
Она имела в виду купца Богатикова, который уже несколько раз приходил к Брыкину шептаться насчет обмена. («Ни в коем случае не меняйтесь,– говорил Виктор.– У него могила сырая, и в стенах земляные жабы живут».)
Про дела душевные профессорша рассуждала подолгу. Оказывается, самая большая душа на кладбище была у какой-то гимназистки – размером примерно с металлический рубль и такая же круглая, но, по словам Веры Эдуардовны, не было в этом ничего, кроме банальщины и абсолютного отсутствия вкуса. Лично ей, Вере Эдуардовне, нравились у женщин строгие и скромные очертания души, а у мужчин – души ярко-красные и немного вытянутые. У профессора, возможно, излишне темновата, но, учитывая его возраст…
Надо сказать, с профессорской душой после смерти произошла странная метаморфоза: он излечился от тяжкого речевого недуга. Дело в том, что года за три до войны профессор ни с того ни с сего начал заикаться. Что-либо разобрать в его лекциях стало практически невозможно, и в институте поговаривали даже, что Энну придется оставить кафедру. Но все обошлось, и профессор еще целых десять лет трудился на благо науки, хотя, конечно, о переезде в Ленинград не могло быть и речи. Теперь же профессорская душа разговаривала без малейшего намека на заикание. И эта ирония судьбы вызывала у Веры Эдуардовны тайную неприязнь к мужу.
Раза два заявлялся сиплый с каким-то другом, который, когда говорили про водку, чмокал губами и ругался, но тихо, интеллигентно. Вдоволь наругавшись, они уходили, растравляя друг друга по пути разговорами:
– А нальешь его, гада, до краев!.. Он, гад, аж ртутью блестит, гад!
– А вот под огурчик, Пал Палыч, под огурчик!..
– И не сразу, а так, с перетягом, чтоб плескалась тама…
– Не скажите! Намного лучше, когда струечкой – з-зинь!..
Холодно было. А под вечер Брыкину становилось еще и тоскливо. Как-то он долго и нудно думал, не откликаясь на вопросы соседей. Потом спросил сам:
– Это, значит, сколько же мы будем тут лежать?
Професор вздохнул и ответил:
– Я понимаю вас… Буду откровенен. Перемен ждать не приходится. Вряд ли это вообще когда-нибудь кончится…
– Как же, батюшка! – встрепенулась молчаливая старушка, сожительница Виктора.– А Страшный суд как же?
– По-моему, он уже свершился,– опять вздохнул профессор.
Ночью на кладбище снова орал заблудившийся кот.
***
Понемногу становилось теплее. «Весна, наверно,– думал Брыкин.– Наверно, весна». И представлял, как дочка в розовом пальтишке бегает.
Брыкин распадался. Атеист молчал. Профессор ходил на философские прогулки, и Вера Эдуардовна утверждала – Жан на пороге открытия. И оказалась права: однажды утром профессор публично изложил две гипотезы. Первая состояла в том, что бессмертие душ на данном кладбище обусловлено особыми свойствами почв данного кладбища. Эта гипотеза не понравилась никому и прежде всего Вере Эдуардовне: она шла вразрез с ее мечтами о лавре. Вторая гипотеза была интересней: профессор предполагал, что все они подвергнуты эксперименту, который проводится внеземными цивилизациями. Цивилизации исследуют земной разум в экстремальных условиях.
– А у нас – сплошная ругань, бескультурье! – всполошилась профессорша.– Что они подумают о нас, Жан!
– В научном стиле профессора,– пробубнил Виктор.– Проверить достоверность невозможно.
– Сволочь,– громко и без всякой связи сказал сиплый. Но у него на это были свои причины…
Однажды утром там, наверху, начали рыть могилу. В необыкновенном возбуждении сиплый обегал все кладбище, созывая друзей, а когда один копальщик предложил сбегать за бутылкой, сиплый прямо-таки взвизгнул от удовольствия. Потом наверху раздался топот трех-четырех пар ног. Все дальнейшее, весь печальный обряд прошел в полном молчании – опустили, закопали. Слышалось только покряхтывание, а потом мужской голос спросил: «Лопаты наши? Забирать?» – и шаги стали удаляться в ту сторону, где уже урчал автомобиль. Только тут сиплый понял, что выпивки не будет. Он издал какой-то скулящий звук и даже не выругался.
– Да,– весело посочувствовал Виктор.– А вы займитесь аутотренингом. Внушайте себе запах, вкус. А?
– Сволочь! – взорвался сиплый.– Над людьми измываться! Сволочь гадская!
– Хи-хи-хи! – вдруг раздался из гроба ехидный старушечий голосок.– Хи-хи!
– Вот, берите пример,– невозмутимо сказал Виктор.– Люблю жизнерадостных людей. Здрасьте, бабушка.
– Хи-хи-хи! – ответил гроб.
– Она смеется! – воскликнул профессор.– Замечательно! А как погода там?
– Хи-хи! – не унималась старушка.
Ехидным хихиканьем она отвечала на все вопросы, и в конце концов Виктор решил:
– Сбрендила бабка. Или там, или уже здесь. Скорее, там.
Тем разговор и кончился. А старушка продолжала хихикать и хихикала уже пятый день. Кроме того, заслышав кошачьи страданья Жана, она начинала перекличку с ним и вопила куда громче и куда противней. Вопли не давали Брыкину уснуть. И может быть, оттого, что даром лежать было скучно, он все представлял себе зимний вечер, исчерченный тенями снег в огороде и мальчика, который плакал от маминой песни.
А как-то появился трамвай. Самый обыкновенный – выкатился из темноты, желтый, теплый, повис. В окнах люди, потом в дверях люди. Ноги по ступенькам.
«Надо же…– подумал Брыкин неохотно.– Лучше бы дочка представилась».
– Слышь, гляди-ка, Вить,– позвал он.– Трамвай, гляди.
Но Виктор не услышал. А люди сидели в желтом тепле, ехали – домой, в гости. Еще живые. «Они ездят, а я уже все. И лежу тут. Жил-жил – и все,– снова думал Брыкин, глядя на окна с тоской. И оттуда тоже смотрели. Один носатый, в очках, пялился прямо в него.– А может, меня видит? Или это когда помрешь только, все видишь? Поехал куда-то. На трамвае…»
Ничего Брыкину не надо было, ничегошеньки – только забраться вот по ступенькам, приткнуться бы где там. Хоть на час. Или меньше даже, минут на десять всего. Самую малость. Пустили бы только.
Брыкин и забыл про все. Всхлипнул, рванулся – но оттолкнул кто-то, а трамвай вдруг загудел и поплыл, поплыл куда-то вверх, поплыл. И лишь два огонька в темноте…
Вопли сумасшедшей старухи взбудоражили и без того неспокойное население кладбища.

Болтышев Валерий Александрович - Дача ложных указаний - 1. Огоньки => читать онлайн книгу далее