А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Уэлш Лиза

Тамерлан должен умереть


 

На этой странице выложена электронная книга Тамерлан должен умереть автора, которого зовут Уэлш Лиза. В электроннной библиотеке park5.ru можно скачать бесплатно книгу Тамерлан должен умереть или читать онлайн книгу Уэлш Лиза - Тамерлан должен умереть без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Тамерлан должен умереть равен 97.73 KB

Уэлш Лиза - Тамерлан должен умереть => скачать бесплатно электронную книгу



OCR Busya
«Уэлш Л. «Тамерлан должен умереть», серия «Черный квадрат»»: ЭКСМО; Москва; 2005
ISBN 5-699-13180-9
Аннотация
Увлекательный роман известной шотландской писательницы Луизы Уэлш посвящен трагической гибели великого драматурга XVI века Кристофера Марло, которому некоторые критики приписывают авторство шекспировских пьес. Опираясь на исторические факты, писательница создала динамичное и захватывающее повествование, в котором нашли образное воплощение высокие и низкие свойства человеческой души: благородство дружба, ревность, страсть, предательство, ненависть, возмездие…
Луиза Уэлш
Тамерлан должен умереть
Карен и Заку

* * *
Что наша жизнь? Страстей людских игра,
Сумбурной музыки безумная пора.
В утробе матери разучиваешь роль,
Родился – лицедействовать изволь!
Небесный критик за тобой следит,
Успех оценит, фальши не простит.
В финале пьесы гаснет ясный день:
Твой занавес – кладбищенская тень.
Играем всё – от смеха и до слез.
…И только умираем мы всерьез.
Сэр Уолтер Рэли. «О жизни человека»
Побег, восставший гордо, отсечен.
Кристофер Марло. «Доктор Фаустус»

Лондон
29 мая 1593 года
У меня есть четыре свечи и один вечер на то, чтобы записать этот рассказ. Наутро я отдам бумаги моему последнему верному другу. Если я переживу завтрашний день, мы разожжем ими свои трубки. Но если я не вернусь, их будут хранить в секрете долгие годы – в надежде на то, что наступят иные времена и слова мои оценит беспристрастный судья.
Читатель, я не могу себе и представить будущее, в котором ты обитаешь. Возможно, мир изменился, а ложь, война, нужда и зависть – истреблены. Тогда поступки героев этой печальной пьесы удивят тебя. Если же твои времена подобны нынешним, ты все поймешь, но не научишься ничему. Между тем, я все же преподам тебе урок – единственный, что стоит затвердить наизусть: нет лучшей награды, чем жизнь. И каким бы ни было твое будущее, читая эти строки, знай, что писал их человек, умевший жить и павший смертью неестественной и несправедливой. Ниже следует достоверное изложение обстоятельств, приведших меня к гибели.
Мое имя Кристофер Марло, также меня называют Марл, Морли, Марли, Кит или Кстофер. Мой отец тачал сапоги в Кентербери. Говорят, сыновья сапожников ходят без сапог – это было бы еще ничего, но отцовское пристрастие к роскоши, которая была ему не по средствам, дорого стоило всей семье. Я унаследовал отцовские вкусы, но не желал наследовать его долги, поэтому мне всегда не хватало денег и не раз приходилось рисковать жизнью там, где иной бы не решился.
Я был смышленым ребенком; моя сообразительность произвела впечатление на местного рыцаря, который взял на себя расходы по моему начальному образованию. Годы спустя он же судил меня за убийство, ни разу не встретившись со мной взглядом, хотя наверняка меня узнал.
В семнадцать я убедил старого архиепископа, что хочу служить церкви. Тот пожаловал мне стипендию в Кембриджском университете, где меня ждал таинственный и странный мир; там мне предложили помочь своей стране и одновременно себе самому. Так я и сделал, и, когда моя ученая степень висела на волоске из-за прогулов и слухов о неподобающем поведении, сам Тайный совет Королевы поручился, что я отсутствовал, оказывая услугу Ее Величеству, и не заслуживаю наказания.
Со временем я, как водится, перебрался в Лондон; вскоре мои пьесы разожгли пожар в театральном мире. Мужчины уходили с «Парижской резни», хватаясь за рукоять меча. Когда шел мой «Фаустус», говорили, будто сам Люцифер являлся полюбопытствовать, как выведен его образ. Скажу без хвастовства, о триумфе Кристофера Марло слышали даже в аду. Так жил я, лавируя меж двух ночных царств, и думал, что заговорен от беды.
Я любитель приключений. Мне случалось самому призывать опасность и толкать людей к насилию, чтобы развлечься. Я пытался добиться невозможного, использовал друзей, страну, церковь для собственных нужд и, признаю, нарушал законы человеческие и Божьи без сожалений. Я принял бы смерть как справедливое наказание за мои грехи – без радости, но с достоинством побежденного. Но, если мне суждено умереть завтра, я встречу ее, проклиная Бога и человечество.
* * *
Мой рассказ начинается 19 мая 1593 года; весь месяц я провел в Скедбери, загородном доме Томаса Уолсингема, моего покровителя. Я проснулся далеко за полдень – на то были причины, о которых пойдет речь ниже, – но мир за окном, напоенный солнечным светом, вдали от зловоний Лондона, был свеж, будто новорожденный. Распахнув ставни, я возвратился к своему столу, где работал, как самый прилежный ученик, пока день не повернул к вечеру и на бумагу не легла тень. Тогда я выждал, чтобы чернила полностью впитались в бумагу, и запер новые стихи в сундук, заложив в застежку волос – больше по привычке, чем из необходимой предосторожности.
Прогулка по лесу ранним вечером вошла у меня в обычай. Сейчас я тщусь восстановить в памяти, что чувствовал тогда. За недели отшельничества на природе, вдали от страха Чумы, вновь охватившего столицу, во мне должно было поселиться беспокойство. В конце концов, я скучал по суматохе театральной жизни, по лондонским борделям, по миру соглядатаев и двурушников. Но, вспоминая ту прогулку, венец чудесного дня, я думаю, не был ли этот час самым спокойным в моей жизни. Тогда я и не подозревал еще о том, что на каждый мой шаг отзывается эхом стук лошадиных копыт. Из Лондона в Скедбери во весь опор неслась моя судьба.
Мне было о чем задуматься: казалось, я должен быть поглощен мыслями о событиях прошлой ночи, но там, под сенью леса, я не думал ни о чем. Точнее, ни о чем в особенности. Меня занимали разнообразные приятности: незаконченные стихи, меню предстоящего ужина, бедра женщины, с которой я спал прошлой зимой, задуманное посвящение Уолсингему, аккуратные кустики фиалок под ногами, уютно устроившиеся меж деревьев, двубортный камзол того же цвета – и пойдет ли он мне. Ко всему этому примешивалось удовлетворение моим добрым здравием. Бурлящая во мне кровь, уверенность в расположении моего покровителя и в теплом приеме, что ждал мои стихи в Лондоне, когда я наконец туда вернусь. Я был полон самодовольства. Будь я чуть суевернее, наверное, побоялся бы навлечь на себя беду, прогневив Бога своим зазнайством. Но все это чушь. Чтобы призвать неприятности на свою голову, человеку не нужна помощь ни Бога, ни дьявола.
Солнце скрылось за пологом листвы, зелень потемнела, тропинку пересекли удлинившиеся тени деревьев. Я шел сквозь решетку из света и тени, раздумывая, как бы приспособить ее для метафоры.
Природа не знает различья меж солнцем и тьмою, меж злом и добром.
Я не видел никого, но лес жил своей тайной жизнью, не менее бурливой, чем на любой лондонской улице. Дневные и ночные твари незримо сновали в сумерках. Птицы высвистывали свои сигналы, мелкие зверьки, пробудившиеся для ночной охоты, разбегались из-под моих ног в палой листве. Сверчки трещали на стиральных досках, в древесных кронах ревел ветер. Краем глаза я заметил испуганную лань, бесшумно наблюдавшую за мной.
«Вот-вот, – сказал я ей, – держи ушки на макушке». И засмеялся, потому что и сам поступал по меньшей мере неблагоразумно, гуляя после заката в этих лесах. Помню, я остановился и закурил трубку, в надежде разогнать дымом мошек, роящихся вокруг лица, и затем прибавил шагу, чтобы успеть к дому до темноты.
Так прошли мои последние мирные минуты. Я не знал о прибытии незваного гостя, не слышал стука подков о булыжник, не видел безумия в зрачках взмыленной лошади. В доме ждал меня напыщенный Посланник Королевы. Поприветствовав меня с галантностью, в которой сквозил сарказм, он вручил мне приказ от Тайного совета. Драматургу Кристоферу Марло надлежало вернуться в Лондон немедля.
* * *
Что проку в побеге? Увеличивает он или уменьшает шансы спастись? Каждый раз, вырываясь из оков и ускользая от обвинений, набираешься ли нового опыта или просто растрачиваешь отпущенную тебе удачу?
То, что мне уже приходилось представать перед судом и что я отделался всего парой месяцев за решеткой, едва ли могло служить утешением, когда я, вновь арестованный, трясся на чужой лошади по дороге в Лондон. Мне вспомнился средних лет воин, который дрался на дуэли возле таверны в Шордиче. Он имел репутацию искусного фехтовальщика, но, когда дело дошло до драки, оказался неспособен парировать удар, от которого в прежние годы с легкостью бы увернулся. Клинок его соперника достиг цели, и герой сотен битв согнулся пополам со стоном, в котором звучало больше изумления, чем боли. Его убийца издал победный клич. Но я уже тогда знал, что жизнь победителя часто коротка – эта мысль вернулась ко мне и отняла весь покой, каким наградил меня опыт прошлых опасностей.
Человек Уолсингема заранее поскакал в город – удостовериться в полномочиях посланника. Ему подтвердили, что бумага, привезенная им, – не розыгрыш и не дешевое вымогательство, но подлинный документ, исходящий от Тайного совета Королевы, лиги могущественнейших людей в Англии. Людей, вольных приговорить человека к смерти, пытке или пожизненному ожиданию обвинений. Людей, ответственных лишь перед Королевой, Богом и друг перед другом.
Быть может, конский топ вернул мои мысли к событиям прошлой ночи, но я и раньше замечал, что страх нередко будит в памяти если не любовь, то вожделение.
Мой покровитель, лорд Уолсингем, величествен и крепко сложен. Вся его родословная видна в правильных чертах и легкой походке, звучит в уверенном смехе. Изящество, с каким он руководил нашими застольными беседами, скрадывало стальной холод его взгляда. Я помнил его кузена, Уолсингема-старшего. Как паук, тот всю жизнь плел сети шпионажа и интриг. А потому, предполагая, что мой покровитель унаследовал его искусство, я всегда тщательно выбирал слова за столом.
В Скедбери мы жили прекрасно. Я привык к добрым винам и высокому обществу и не слишком-то хотел возвращаться к жизни поэта, когда придет срок. В ночь перед моим арестом Уолсингем и я обедали вдвоем, хотя стол ломился от яств. Вареные каплуны в пряностях и апельсинах, жареная ягнятина, кролики, жаворонки, салат из латука и розмарина. Я не придал значения выбору зелени, но женщина, сведущая в языке цветов, пожалуй, могла бы найти здесь тайный смысл и предугадать события.
Уолсингем сидел во главе стола, я – по правую от него руку, словно какой-нибудь вассал в былые времена. Блюда сменяли друг друга, но я заметил, что Уолсингем ел немного, а пил больше, чем было в его привычке. Я, как и подобает, не отставал от него ни на круг, так что, когда слуги убрали посуду и оставили нас наедине, мы оба были пьяны и счастливы обществом друг друга. За окном стемнело, в приглушенном огне свечей дым из наших трубок опутывал комнату, словно компания привидений, явившихся на торжество.
Бывает так, что течение вечера вдруг совершает поворот. Все, кроме нас, уже спали, когда настрой изменился. В ответ на какой-то жест Уолсингем положил руку мне на плечо, пожимая его с дружеской нежностью, но задержал ее на один или два вдоха долее, чем позволяли приличия. Я замешкался, уловив его острый запах, услышав неровное дыхание и забыв обо всем остальном. Но тот, кто умеет читать знаки, должен уметь и отвечать на них. Слегка протрезвев, я обнял его и легчайшим прикосновением к его руке дал понять, что готов. Уолсингем наклонился ко мне и прошептал мои же строки:
Казался девой он мужам иным,
В нем было все, что страсть внушает им, –
и я уже знал, как все произойдет. Пришло время ему воспользоваться правом сеньора.
Мой торс обхватили мощные ноги. Широкоплечий, со вздутыми на поднявшемся члене венами, Уолсингем был подобен вздыбленному кентавру. Этот образ не оставлял меня, пока он имел меня в рот. Вдыхая запахи моря и пота, сдаваясь натиску моей же поэзии, я представлял белую лошадь, бегущую по мокрому песку. Пенис покровителя муз пустился в галоп. Спинка кровати, к которой была прижата моя голова, дребезжала под резкими толчками. Наконец, он излился с рыком, туго вдавив мне в рот свой пульсирующий орган. Уолсингем не унялся, пока губы, подарившие ему столько великолепных стихов, не вобрали все его семя без остатка.
Затем я разглядывал полог кровати, надеясь, что дружелюбие моего покровителя не улетучилось. Он слез с меня, затем нагнулся, взъерошил мне волосы и завершил строфу, сделав меня ее героем:
А тот, кто знал, что был мужчиной он,
Твердил: ты, Марло, для любви рожден…
Я улыбнулся, думая об этом, хотя воспоминание было немногим приятнее удара кулаком в живот.
* * *
Я спросил посланника, знает ли он о причинах моего ареста, но тот в ответ лишь пожал плечами. Сумерки сгущались. Последняя птица завершила свою песню, оставив лес бродягам и разбойникам. Моя рука лежала на рукояти короткого меча; мой ум, гудящий, как игорный дом в полночь, перебирал возможные варианты предательства. Что бы ни ожидало меня впереди, я приближался к Лондону.
* * *
Лондон поднялся перед нами задолго до того, как мы достигли его ворот, хитросплетением красных крыш, заостренных шпилей и дымящихся каминных труб. Он был залит солнцем, полон утренней свежести. Сердца деревенских простаков и крестьянских простушек, что спешат сюда в поисках мощенных золотом улиц, верно, должны трепетать при таком зрелище. Им невдомек, какая клоака ждет их. Над Хайгейтским холмом степенно вращались крылья ветряных мельниц – хотя мы не ощутили и малейшего дуновения ветерка.
Мы въехали в город под звон церковных колоколов. Лондон встретил меня таким же, каким я, отправляясь к Уолсингему, оставил его три долгие недели назад, когда страх Чумы закрыл театры. Мы спускались к реке в тени высоких деревянных домов по обе стороны улицы. Здесь богачи и бедняки живут на головах друг у друга. Рыночные торговцы уже расставляли лотки, плечистые молочницы, чью прелесть сильно преувеличивают народные песенки, гремели внизу крынками – торопились распродать свое добро, пока не скиснет. Шарлатан расписывал недужным достоинства новой панацеи, а торговка рыбой, сама не больше селедки, выкрикивала: «Четыре макрели всего за шесть пенсов!» Древний старик в рваном костюме шута, лаская унылую мартышку со сморщенным личиком Вельзевула, зазывал на сногсшибательное представление. Деревенская красотка нараспев хвалила свои апельсины и лимоны – мягкие и в серых пятнах, но я купил бы пару за один только аромат. Там и здесь ремесленники с грохотом начинали свой день; кареты, коляски и телеги не могли разъехаться на узких мостовых, и без того запруженных толпой. Деловитая уличная суета, шум голосов, колокольный звон, громыханье колотушек, запахи людей и скота – Лондон вторгался в мои чувства. Месяц за городом обострил их – здесь было слишком много энергии, слишком мало места. Внезапно я понял, что близок час, когда этот город просто-напросто взлетит на воздух.
Мы подъехали к берегу, где воздух был чуть свежее, несмотря на запах стоячей воды. Под мостом ревели, словно от нестерпимой боли, колеса водяной мельницы. Крики незанятых паромщиков – «Кому весла?» – звучали приглашением переплыть Стикс. Мы с трудом втиснулись на барку, битком набитую путешественниками. Посланник указал на кучку бродяг, оставшихся на берегу, и впервые заговорил:
– Скоро не останется ни одного чистого англичанина. Одни темнокожие, да голландцы, да черт знает кто.
Мне утомительны подобные разговоры, и я ответил:
– Даст Бог, испанцы развернут Армаду и спасут нас от нашествия.
То была неумная шутка, какие нередко слетают с моих губ, если я навеселе или недоспал. Весь оставшийся путь меня не покидало опасение, что она мне добавит неприятностей.
* * *
– Знаете ли вы, зачем вы здесь?
Помещение, куда меня привели, было незатейливо обито темным дубом. Единственным украшением служил гобелен с изображением королевской охоты, занавешивающий дверь в дальней стене. Я поискал глазами выпуклость, что выдавала бы затаившегося слушателя, но шпалера висела достаточно далеко от стены, чтобы за нею мог укрыться кто угодно. На меня смотрели восемнадцать мужчин, все одетые в черное и с выражениями лиц под стать. Я-то полагал, что аудиенции буду ждать много дней, однако сейчас не торопился радоваться тому, что меня привели сюда без промедления: это означало, что положение мое чертовски серьезно. Передо мной и был Тайный совет. Министры, державшиеся за свои чины так, что ничто не мешало им наживаться на смерти. Пережившие всех своих друзей, которых они отправляли на пытки и смерть так же легко, как и первых встречных. Опасные люди, безжалостные сердца, они играли в шахматы собственной жизнью, однако выигрывали, хотя иным приходилось сидеть в тюремной камере и слушать, как гвозди с гулким треском раскалывают дерево, когда во дворе сколачивали виселицу специально для них. Поклонившись, я пробежал взглядом по их лицам, узнав лордов Сесила и Эссекса: они сидели по разным концам длинного стола, столь же далекие в своих взглядах. Я знал, что сейчас не время пользоваться знакомством, но все же оставалась надежда, что интриган Сесил сочтет меня полезным и там, в темных комнатах, где заключаются сделки и вершатся судьбы, замолвит за меня слово.
Говоривший сидел в центре стола такого же мрачного дуба, что и стенные панели. Его седина и кремнистый взгляд человека, заглянувшего в глаза смерти, замечательно гармонировали со старой древесиной. Человек был стар, и, служа Короне, собирался состариться еще более. На черном одеянии не было ни мехов, ни драгоценностей, но, судя по затейливому жабо и длинной ухоженной бороде, только возраст не позволял ему одеваться с большей экстравагантностью, как в былые времена. Он опустил каменный взгляд на бумаги, лежащие перед ним, затем перевел на меня и повторил свой вопрос терпеливо – как тот, кто привык к свершению трудных деяний:
– Знаете ли вы, зачем вас привели сюда?
Моя спина болела от долгой езды. Я из последних сил выпрямился, расправив плечи, словно какой-нибудь ливрейный лакей Ее Величества.
– Я полагаю, Королева нуждается в моих услугах.
Старик вздохнул:
– Королева нуждается в вашей преданности.
Мы живем в отчаянные времена, когда преданность – это все. Королева стареет. Ее союзники и враги неугомонны. Одни боятся возвращения старой религии, другие молятся об этом. В Государстве беспокойно. Ему на каждом шагу мнятся заговоры, и в страхе своем оно не знает пощады. Не дрогнув, я встретил ровный взгляд старика и ледяным голосом произнес:
– Преданность – долг каждого подданного.
Он взял в руки лист из стопы бумаг перед собой, подняв брови так, будто что-то в нем его заинтересовало.
– Преданность, как и любовь, не всегда подчиняется долгу. – Он уронил листок, взглянул мне в глаза и, понизив голос для пущей острастки, продолжал: – И ваша – под сомнением.
Я остановил взгляд на шнуре, которым был окантован рукав моего платья. Внезапно мне с небывалой прежде ясностью открылась вся его великолепная простота. Усилием воли я снова поднял глаза на сановников:
– Сир, если есть сомнения в моей преданности или любви к Королеве, будет ли мне позволено развеять их?
– Возможно.
Его голос опустился почти до шепота – все мастерство дознавателя в этот момент свелось к одной только улыбке.
Но мне также известно актерское искусство. Я обратил свой страх в ярость, подбавил в голос металла и встретил его взгляд с высокомерным пылом, который в моем положении мог быть опасен:
– Моя преданность неколебима.
Старик, усмехнувшись, помахал рукой перед носом, как если бы хотел избавиться от насекомого или неприятного запаха.
– Это нетрудно проверить.
Допрос продолжил приземистый коротышка с дальнего конца стола. Его круглое сморщенное лицо напоминало хлеб, который не смог подняться и осел.
– Что вы знаете о драматурге Томасе Киде?
Я повернулся к нему, не сводя глаз с остальных членов Совета.
– Мы знакомы, но не очень близко. У нас был один покровитель, лорд Стрендж. Мы жили у него в смежных комнатах.
– Мастер Кид утверждает, что вы были близкими друзьями.
– Возможно, у мастера Кида меньше друзей, чем у меня. – Я помедлил, но пения петухов не было слышно, и я продолжал:

Уэлш Лиза - Тамерлан должен умереть => читать онлайн книгу далее