А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Вспомни, как ты проходишь по лужайке. И на крыльце тебя ждет молодая женщина. И она тянется к тебе с поцелуем.
Внезапно она осекается. Он не нарушил эту паузу. И не поднял на нее глаза.
Спустя минуту он прошептал:
– Скажи мне, как ты намерена поступить?
Она молчала, пока официант подавал на стол. Когда они остались наедине, она сказала:
– Уходи прочь.
– Нет.
– Ты должен уйти, Томас. Дом принадлежит мне, и моя жизнь теперь тоже принадлежит только мне.
– Даже речи быть не может, – возразил Томас.
Он бросил салфетку на стол.
– Неужели ты надеешься, что я буду спокойно смотреть, как ты разрушаешь все, что было до сих пор нашей жизнью?
– Да, надеюсь. Потому что мне сорок семь лет. Потому что сорок семь лет назад я родилась в маленьком бретонском городишке, где девочки носили длинные косы и подтягивали шерстяные носки повыше, к самым коленкам. Вот она, моя убогая правда. Я больше не имею права на ошибку.
– А я, значит, ошибка?
– Нет, Томас, ты даже не ошибка. Ты – недоразумение. Обыкновенное недоразумение.
И тогда из уст Томаса полились угрозы. Голос окреп. Тон внезапно стал едким, напористым. Он прибегал уже не к доводам, а к юридическим терминам. Заверял, что никогда не позволит ей осуществить свое намерение. И тут же торжественно клялся, что отныне посвятит ей всю свою жизнь. Потом вдруг схватил ее за руки и сказал:
– Я люблю тебя…
– Прекрати. Не произноси этих слов, пожалуйста, иначе я встану и уйду.
– Но в глубине души я…
И он повторил эти слова. Тогда она встала и покинула ресторан.
* * *
Наступило время обеда, но она не чувствовала голода. Она находилась в том квартале, где работала. Вышла, чтобы купить газеты. Стояла серенькая, пасмурная погода. Было слишком холодно, чтобы сидеть на скамейке в сквере. Она уже решила зайти в кафе и шла по улице, просматривая на ходу газету, как вдруг резко остановилась.
В большой витрине агентства по торговле недвижимостью красовалось около десятка фотографий домов.
Она сосредоточенно изучила снимки, цены. Здесь выставлялись на продажу самые разнообразные строения: маленький заброшенный вокзальчик где-то в горной глуши, загородный дом в Нейи, лофт в районе площади Бастилии, средневековый, занесенный песком порт на Атлантике, три особняка в восьмом округе. Еще не решившись окончательно, она уже медленно, как во сне, отворила дверь, села перед пожилым мужчиной в полосатом костюме, с длинными полуседыми волосами, и тот внимательно выслушал ее. В какой-то момент он ее остановил, поднялся и попросил следовать за ним.
Они перешли в кабинет директора агентства.
Она назвалась вымышленным именем. Они завели досье под этим придуманным ею именем. Она никого не оповестила. Никому ничего не стала сообщать. Оставила им только номер своего мобильника. Это был старенький, дышащий на ладан телефон, с него звонили по карточке. Она купила его два года назад на развале в районе Сент-Уана.
* * *
В тот же день после обеда она уволилась. Ей не составило труда уладить это с Роланом; они сотрудничали больше десяти лет, он был музыкальным издателем.
– Ну, хорошо, Анна. Итак, подведем итоги: вы больше у меня не служите, но я остаюсь издателем всего, что вы сочините в будущем?
– Да.
Он не знал, что ей еще сказать. И признался откровенно:
– Не знаю, что вам сказать.
– О, все и так хорошо.
– Ничего себе год начинается!
– Да уж…
– Удивительно теплая погода, – добавил он. – У меня в саду даже почки набухли.
– Неужели?
Они условились, что она останется еще на неделю, чтобы ознакомить его с текущими делами, а главное, посвятить во все хитрости и мании, которыми страдал ее компьютер.
– Если мы закончим к пятнице, в субботу я уеду. Я собираюсь к матери, в Бретань.
– Ну, разумеется. Мы все завершим, когда вам будет угодно.
– На этот раз я пробуду там еще какое-то время после праздника.
– Анна, знаете, как мы поступим? Я оплачу вам все месяцы, положенные по контракту в случае увольнения.
– Которые я не отработаю.
– Которые вы не отработаете. Но зато я буду продолжать издавать ваши сочинения, и мы останемся добрыми друзьями.
Ролан встал. В первый – и в последний – раз он вышел из-за стола, пожал ей руки и расцеловал в обе щеки.
Сразу после этого Анна Хидден навела порядок в своем кабинете. И покинула издательство, держа под мышкой большую картонную коробку с вещами, которые выбросила в мусорный контейнер во дворе.
* * *
Вечером ей позвонил директор агентства недвижимости. Томас еще не пришел с работы.
– Мадам Амьен?
– Да.
– Могу ли я приехать к вам завтра вместе со своей помощницей?
– Да, если хотите.
– Завтра у нас четверг.
– Да.
– Значит, завтра, с утра пораньше.
– Нет, мне удобнее после двенадцати.
– Тогда я сам приехать не смогу, но пришлю помощницу.
– Благодарю вас.
Помощница явилась со своим другом; они позвонили в дверь, произвели замеры. Девушка набрасывала план дома. Молодой человек сделал множество снимков. Они работали не торопясь. Эта процедура заняла целый час. Вышло так, что покупатель вначале тоже знал ее под фамилией Амьен. И лишь позже она сказала, что назвалась именем своего первого мужа. На самом деле она никогда не была замужем. Томас так и не удосужился предложить ей законный брак и свою фамилию. А в случае с двумя другими мужчинами, которые были в ее жизни до Томаса, она сама этого не пожелала. Это была необычная женщина. В музыкальных кругах ее знали как Анну Хидден. Но в Бретани ее крестили по католическому обряду, ибо ее мать принадлежала к этой церкви, и ее настоящее имя было Элиана Хидельштейн. Она никогда не показывалась в обществе. Никто не знал ее в лицо, и это неудивительно: в начале XXI века повсюду в мире к современной музыке относились с таким презрением, что все новые сочинения, появлявшиеся на свете, оставались анонимными, безликими. Для обложек своих CD она выбирала замечательные фрагменты фотографий грозовых небес, – они казались ей родственными тому, что она сочиняла. Три диска. В среднем по одному каждые десять лет. Она сочиняла очень мало. Ей нравилось работать у Ролана, где она была немного больше чем нотным корректором, но и тут она не стремилась выделиться. Это был очень странный характер – невероятно пассивный. Почти созерцательный. Однако под этой инертностью таилась кристально чистая энергия. Ею владело глубокое спокойствие, далекое от безмятежности, – спокойствие неустанной, упорной сосредоточенности, не отпускавшей ее ни на миг. Она никому не подчинялась и никому ничего не навязывала. Мало говорила. Вела скрытую от посторонних жизнь, в окружении трех своих фортепиано, под защитой трех своих фортепиано, – жизнь нелюдимой затворницы, труженицы, текущую параллельно бытию других людей. Когда она подняла глаза и взглянула на реку перед собой, все, что ее окружало, давно уже поблекло. Одна лишь набережная на противоположном берегу еще смутно белела в сером мареве. Деревья и баржа серо-коричневыми мазками выделялись на этом тусклом фоне.
Глава III
После того как молодая женщина из агентства и ее друг ушли, она тоже покинула дом. Села в машину, долго ехала, потом купила в кафе карточку для мобильника, взяла сигареты «Lucky». И снова тронулась в путь. Добравшись до южной окраины Медона, свернула на шоссе, ведущее к Севру. Ветер почти стих. Воздух Парижа был, как всегда, насыщен свойственными только ему миазмами гнили, копченостей, мазута и прочей гадости. Она заметила на обочине, в траве, схваченной цементом, совсем белый пень и села на него.
Дерево спилили, видимо, недавно, и от пня еще слегка веяло запахом глубинной, невидимой глазу земли. Вечерело.
К пяти часам стало уже совсем темно. Она долго сидела у реки, глядя, как вода бьется о берег. Душевная боль прочно угнездилась в ней, стала привычным состоянием.
Сидя на обрубке ствола, она пыталась размышлять хладнокровно.
Внезапно налетевший дождь и порывы ветра согнали ее с места.
Но как раз в тот момент, когда она, отступая под напором теплого ливня, со всех ног бежала к машине, ее вдруг осенило; нашлось решение вопросов, которыми она беспомощно терзалась все это время.
И пока она сидела за рулем в надежном укрытии машины, оглушенная грохотом дождя, звонко барабанившего по крыше, в осаде темноты и водяных струй, пока ехала вдоль Сены, мимо мостика Авр, освещенного фонарями, на нее постепенно нисходил покой.
Не подлинный покой, но успокоение – глубокое, безграничное, тоскливое и – придающее силу.
По крайней мере, это было радикальное решение проблемы.
Самое простое и при этом самое удачное.
Она тотчас же, не выходя из машины, позвонила по мобильнику в агентство недвижимости. И назначила встречу на завтра, ближе к полудню.
* * *
– Знаете, в начале января мало кто покупает жилье.
– А можно продать дом вместе с обстановкой?
– Если хотите, но это довольно сложно. Вам выгоднее продавать их по отдельности.
– Почему?
– Ну, главным образом, из-за ваших фортепиано.
– Об инструментах не беспокойтесь, тут у меня есть к кому обратиться.
– Что же касается остальной мебели, ее вчера не осматривали, – я ведь не знал, что вы собираетесь от нее избавиться. Но могу вас заверить, что, продавая ее вместе с домом, вы много потеряете.
Поколебавшись, он добавил:
– Надо бы мне взглянуть самому.
– Вы взялись бы за это? Могли бы сделать оценку? Мне очень не хочется заниматься всем этим самой.
Он помолчал, размышляя.
– Раз вы и вправду желаете продать все разом, я постараюсь вам помочь. У меня есть знакомые антиквары. И торговцы подержанной мебелью…
– Месье, если вы сейчас свободны, не пообедать ли нам с вами?
– Спасибо, но я занят.
Она продолжала настаивать.
– А впрочем, сегодня пятница, – сказал он наконец. – Да и январь на дворе. Ладно, будь по-вашему, но я могу уделить вам только один час. Не более.
Она встала, улыбаясь.
– Я знаю один ресторанчик, где подают прекрасные комплексные обеды.
Наклонившись к столу, она сняла телефонную трубку.
– Я работала прежде в этом квартале. Разрешите мне заказать столик.
Выйдя из ресторана и попрощавшись с директором агентства, она набрала на мобильнике номер Жоржа Роленже в Шуази. Никто не ответил. Тогда она позвонила ему в Тейи-сюр-Йонн.
– Жорж, ты ни с кем не говорил обо мне?
– Нет.
– И никому не называл мое имя?
– Да что на тебя нашло? С кем, по-твоему, я мог говорить? Мне и словом-то перемолвиться не с кем.
– Ответь мне, да или нет?
– Нет! Конечно нет. Я живу один. С тех пор как умерла мамочка, я остался в полном одиночестве! Хотя, могу признаться: я много рассказывал о тебе мамочкиной тени.
– Не говори так, я суеверна!
– Я одинок, совершенно одинок, Анна-Элиана, ты даже представить себе не можешь, до чего я одинок. У меня так давно не было любовников.
– Тем лучше для тебя.
– Ну почему ты такая злая?!
– Повторяю: тем лучше для тебя. И для меня тоже. Умоляю тебя, Жорж, сохрани мою тайну.
– Я сделаю все, что ты захочешь.
– Обещай, что никому не расскажешь ни обо мне, ни о нашей встрече.
– Клянусь тебе.
– Вправду клянешься?
– Вправду клянусь.
– Жорж…
– Что?
– Могу я тебя увидеть, только, если можно, поскорее?
– Но я же в Тейи.
– Знаю. Если ехать поездом, то как и откуда?
– Поезжай на Лионский вокзал, там есть прямой поезд до Санса, он отходит в 17.30.
– Нет. Не сегодня. Что, если завтра?
– Завтра утром можешь сесть на девятичасовой поезд. Он чище, и спокойнее, и приятнее. Тоже прямой, только отправляется из Берси, но все равно нужно выйти в Сансе.
– Хорошо. Я приеду в Сане, а дальше?
– Я тебя встречу на вокзале. А сейчас позвоню в Жуаньи и закажу столик на ужин.
– Не надо. Я хочу вернуться в Париж завтра же вечером. Я ведь обещала маме приехать на праздник.
– Ну, тогда остается Тейи.
– Как хочешь. Он помолчал.
– Господи! Подумать только: ты едешь в Бретань! – печально прошептал он. – Я там не был больше тридцати лет… Ладно, я посажу тебя на пятичасовой поезд в Сансе. В шесть ты уже будешь в Париже. Тебе даже не придется заходить домой.
– Да, так будет лучше.
– С вокзала Берси поедешь прямо на Монпарнасский.
– Да.
– Это прямая линия метро.
– Да.
* * *
Он ждал ее на длинном, унылом до безобразия перроне Санса, одетый в плотную черную шерстяную рубашку навыпуск и черные джинсы. Шел дождь, но его черная кожаная широкополая шляпа, нахлобученная на лоб, защищала лицо.
– Анна-Элиана, не целуй меня, – я, кажется, приболел. Наверное, простудился.
Но Анна обняла и расцеловала его.
Он приехал в стареньком сером пикапчике-«ситроене».
Машина шла вдоль реки, вдоль плакучих ив. Он остановился на берегу и заехал на просторную охраняемую стоянку у ворот, ведущих в маленький городок – Тейи.
Она увидела это селение на воде, расположенное между Вильнёв-сюр-Йонн и Жуаньи. Даже и не селение, а миниатюрный портовый городок, выстроенный еще в XVII веке, с крепостными стенами и тремя воротами, такими узкими, что в них не проходили машины. Это была уменьшенная копия Венеции, только моложе. Город представлял собой сплошную пешеходную зону, довольно тихую и спокойную. Вдоль улиц тянулись старые, чопорного вида дома, черные и красные. После войны муниципалитет Тейи решил ничего не менять в городе – пусть остается таким, каким его видели все ушедшие поколения. Но позже власти все же приняли субсидию от региона или департамента, однако избрали самые незаметные, самые хитроумные способы модернизации. Таким образом, городок сохранил свою самобытность, но стал выглядеть менее запущенным и более зажиточным, даже богатым.
Они прошли сотню метров.
Он распахнул железную калитку, ведущую в убогий дворик. Посреди двора стоял мопед марки «солекс».
– Ты на нем ездишь?
– Видишь эти дома? Они принадлежали моему другу. Он умер.
– Прости.
– Не извиняйся. Он умер двенадцать лет назад.
– Ты его очень любил?
– Очень – не то слово. Я его просто любил. Любил – и всё.
– А мопедом ты пользуешься?
– Да, если нужно забрать посылку на почте или купить продукты в супермаркете. В наш город не допускаются ни легковые машины, ни грузовики, но мопеды, велосипеды и ролики мэрии запретить не удалось.
– А мне можно на нем покататься?
– Да сколько угодно.
– У нас в Бретани тоже были «солексы».
– И еще, помнишь, здоровенные велосипеды «пежо» с таким вместительным багажником.
Они вошли в «главный» дом – вполне банальный, но отнюдь не бедный, очень чистый, очень удобный и просторный; он состоял из десятка комнат, битком набитых мебелью и чересчур кокетливо убранных; здесь Жорж и проводил большую часть времени.
Дальше тянулся сад – буксовые кусты, ракитник, бамбук, цветник с гортензиями, фонтанчик у стены и всюду, куда ни глянь, пышные розы.
В дальнем конце сада, у самой воды, стояли два других домика, с виду более старых. Тот, что слева, утопал в глициниях. Второй, восточный, сплошь зарос плющом.
Из глубины сада – если смотреть с берега Йонны – было видно, что вся задняя стена «главного» дома, вплоть до почерневшей водосточной трубы, до самого ската крыши, увита виноградом.
Возле каждого из двух «речных» домов росло дерево, имелась лодка. Черная лодка у дома с плющом была привязана к кольцу, вделанному прямо в стену, выходившую на Йонну. Ее прикрывали мощные когтистые ветви шиповника, намертво вцепившегося корнями в береговой склон.
Левый дом, с глициниями, состоял из четырех комнат. Некогда друг Жоржа устроил здесь мастерскую для занятий живописью. Она и теперь была заставлена холстами, повернутыми лицевой стороной к стене. Вдобавок Жорж сложил здесь все свои старые пластинки, проигрыватели и кассеты. Этому дому был «придан» светло-зеленый пластмассовый ялик, надежно укрытый под шатром плакучей ивы.
В правом доме, увитом плющом, долгие годы никто не жил. Первая комната выходила в сад, в ней стояли старая железная печка и большой бильярдный стол с проеденным молью сукном. В спальне, окнами на Йонну, высилась старинная кровать с балдахином, на высоченных ножках, окруженная этажерками. Наверху, в пустой каморке, валялись на полу продавленные чемоданы. И во всех этих запущенных помещениях на окнах висели дырявые от моли занавеси, покрытые толстым слоем пыли.
– Нет, это невыносимо!
И Анна опять смахнула с лица паутину.
– Куда ни повернись, всюду эта гадость!
– Понимаешь, мой сосед – фанатик гигиены.
– Не вижу связи.
– Он все моет у себя в доме жавелевой водой, даже телевизор, тостер и почтовый ящик. Сам по себе он душка, но за любым насекомым гоняется чуть ли не с бомбами. Этим я и объясняю тот факт, что наш сад просто кишит пауками: от его преследований все они перебрались ко мне.
У кромки воды он показал ей аронник, огромный розовый куст, одичавший и превратившийся в шиповник, который заполонил чуть ли не весь берег, старую черную «луарскую» лодку, яблони и уток-мандаринок – они подныривали под низкие ветви орешника или укрывались под плакучей ивой, как в шатре, рядом с яликом западного дома.
Мелкий дождик моросил не переставая, усердно ткал густую паутину тумана над рекой.
И чудилось, будто старинный мост Тейи плывет, парит где-то в потустороннем мире, над этим влажным туманным маревом.
Глава IV
– Пойдем пешком?
– Конечно.
Он прикрыл дверь дома. Она ждала его на тротуаре, у ограды.
– Дай я возьму тебя под руку, – попросил он.
– И весь Тейи-сюр-Йонн будет о тебе сплетничать.
– Ну и прекрасно. Тем лучше!
Так, под ручку, они и отправились в ресторан, расположенный прямо на причале, возле моста.
Туман опутал белесыми щупальцами опоры моста и липы на берегу.
Вода в реке совсем пропала из виду.
– До чего же приятно!
– Что приятно?
– Чувствовать на своей руке женскую руку.
В ресторане Жорж заказал себе куропатку с жареными орешками и пюре.
Анна взяла филе из ягненка и запеченные лисички.
Жорж все твердил, что он безумно счастлив сидеть и есть рядом с ней.
Затем, в ожидании поезда, они прогулялись вдоль реки.
Туман почти рассеялся. Воздух потеплел. На мощеном причале стояла каменная скамья. Мелкие волны Йонны поблескивали, набегая на листья кувшинок. У самой воды, в трещине между камнями, пробился молоденький терн.
В конечном счете Анна Хидден так и не рассказала ничего определенного. Жорж понуждал ее исповедаться, но исповеди он не услышал. И сказал:
– По-моему, моя маленькая школьная подружка превратилась в бургундскую улитку: я вижу, как она затаилась в своей раковине.
Она сжала его руку, чтобы он замолчал.
Пройдя еще несколько шагов, она остановилась.
И сказала ему:
– Жорж, я хочу больше, чем просто разойтись с Томасом; я решила оборвать все свои связи. Только не с тобой, конечно. Порвать со всеми, кроме тебя. Потому что ты мне нужен.
– И что я должен делать?
– Пока не знаю. Но я хочу вытравить из памяти всю свою прежнюю жизнь.
– По-моему, ты слегка рехнулась.
– Нет. Я еще не очень-то ясно представляю, как за это взяться. Все, что от тебя требуется в данный момент, – это быть рядом со мной, быть терпеливым, быть моим другом. Моим единственным другом. Согласен?
– Я-то согласен, но зачем тебе все это?
– Никаких «зачем», просто сохрани мою тайну!
– Обожаю тайны.
– Не тайны, а тайну. Мою.
– Ладно. Обещаю тебе полную сохранность твоей тайны.
Радость Жоржа не знала границ. Он был в высшей степени сентиментален. А что такое сентиментальный человек? – Тот, кто обожает есть в компании другого человека. Стоило Жоржу подумать о том, что ему предстоит ужин с Анной, как он волновался до слез. Даже если он и не плакал по-настоящему, то все же говорил себе: «Я ужинаю с ней. Я взволнован до слезь.
* * *
И тем же вечером она стала «королевой».
Поздним вечером.
Королевой в сабо.
К величайшей обиде ее матери.
«Это знак судьбы, – подумала Анна, ложась в свою детскую кровать, устраиваясь под периной и нашаривая ногами медную грелку. – Знак, что я была права, решив покинуть прежний мир».
* * *
В конце воскресного обеда, устроенного 11 января, мадам Хидельштейн объявила своей сорокасемилетней дочери, что, отрезая рокфор, пусть не надеется заполучить всю плесень.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15