А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

у виолонистов на подушечках пальцев левой руки, у сапожников на большом пальце правой. Выйдя из дому, они попали в снежную бурю. Господин де Сент-Коломб кутался в плотный коричневый плащ; из-за шерстяной шали виднелись одни глаза. То был единственный раз, когда господин Маре видел своего учителя за пределами его дома и сада. Казалось, он навечно прикован к ним. Они спустились к Бьевру. Завывал ветер, под ногами звонко хрустела скованная морозом земля. Сент-Коломб схватил ученика за плечо и приложил палец к губам, этим знаком предписывая ему молчание. Они шумно шагали по дороге, согнувшись чуть ли не вдвое, борясь со встречным ветром, что хлестал их по открытым глазам.
– Вы слышите, сударь? – крикнул Сент-Коломб. – Слышите, как по-разному звучат струны ветра, верхняя и басовая?
Глава XII
– Вот и Сен-Жермен-л'Оксерруа, – объявил господин де Сент-Коломб.
– Кому и знать это, как не мне, сударь! Я пел здесь целых десять лет.
– Пришли, – сказал господин де Сент-Коломб.
И он стукнул молотком в дверь. То была узкая резная деревянная дверь. Послышался звон колокола Сен-Жермен-л'Оксерруа. В дверь выглянула старуха. На ней был старомодный чепец клином на лбу. Они уселись возле печки в мастерской господина Божена. Художник работал, он писал стол: наполовину пустой стакан вина, лежащая лютня, нотная тетрадь, черный бархатный кошель, колода карт, из коих верхней был трефовый валет, шахматная доска, а на ней ваза с тремя гвоздиками и восьмиугольное зеркало, прислоненное к стене.
– Все, что отнимет смерть, погружается в ее мрак, – шепнул Сент-Коломб на ухо своему ученику. – Вот они, все радости жизни, что уходят от нас, говоря свое последнее «прости».
Господин де Сент-Коломб спросил художника, может ли тот вернуть ему полотно, взятое на время: господин Божен показывал картину одному торговцу из Фландрии, и тот заказал копию с нее. Живописец сделал знак старухе в чепце клином на лбу; она поклонилась и пошла за картиной в рамке черного дерева – с вафлями на блюде. Он показал ее господину Маре, особо отметив бокал на ножке и затейливо свернутые желтые трубочки. Потом бесстрастная старуха принялась обворачивать картину покрывалом и обвязывать веревками. Мужчины глядели на работавшего художника. Господин де Сент-Коломб снова шепнул господину Маре:
– Прислушайтесь к звуку кисти господина Божена.
Они оба закрыли глаза и стали вслушиваться в шорох кисти по полотну. Затем господин де Сент-Коломб сказал:
– Теперь вы познали технику ведения смычка.
Господин Божен обернулся, чтобы спросить, о чем это они там шепчутся.
– Я говорил о смычке, сравнивая его с вашей кистью, – отвечал господин де Сент-Коломб.
– Полагаю, вы заблуждаетесь, – со смехом возразил художник. – Я люблю золото. И занимаюсь тем, что отыскиваю дорогу, ведущую к таинственным его отблескам.
Они распрощались с господином Боженом. Белый чепец клином на лбу сухо кивнул вслед гостям, когда за ними затворялась тяжелая резная дверь. На улице бесновался снежный ураган. Они ничего не видели и то и дело оступались в сугробах. Наконец они вошли в находившийся поблизости зал для игры в мяч. Заказали по чашке супа, выпили его, дуя на горячее облачко пара и прохаживаясь по зале. Они смотрели на знатных господ, что играли в окружении своей челяди. Юные дамы, сопровождавшие кавалеров, приветствовали аплодисментами лучшие удары. Затем они вошли в другую залу, где на подмостках декламировали две женщины. Одна из них произносила громко и нараспев:
– «Они блестели ярче факелов и мечей. Прекрасная даже без украшений, в одном лишь сиянии своей прелести, вырванная из пучины сна. Чего же ты хочешь? Мне неведомо, может ли эта небрежность, эти факелы и тени, эти крики в тишине…»
Вторая медленно вторила ей, октавою ниже:
– «Я хотел заговорить с нею, но голос мой пресекся. Застывший, охваченный бесконечным изумлением при виде этого образа, я тщетно пытался отвлечься. Слишком живым был он в моих глазах; мне чудилось, будто я говорю с нею, мне милы были даже ее слезы, что текли по моей вине…»
Пока актрисы произносили все это с нелепой трагической жестикуляцией, Сент-Коломб шептал на ухо Маре:
– Слышите мелодию пафоса фразы? Музыка – это та же человеческая речь.
Они покинули заведение. Снег уже не падал, но сугробы достигали отворотов сапог. Стояла непроницаемая тьма, ни луны, ни звезд. Их обогнал человек с факелом, закрывая от ветра огонь рукою; они следовали за ним. Последние редкие хлопья спускались им на головы.
Господин де Сент-Коломб остановил своего ученика, тронув его за плечо: какой-то мальчишка, спустив штаны, мочился неподалеку; горячая струйка прожигала дыру в сугробе. Журчание мочи, расплавлявшей снег, смешивалось с шорохом падающих снежинок. Сент-Коломб вновь прижал палец к губам.
– А теперь вы услышали деташе в мелизмах.
– Но это еще и нисходящая хроматическая гамма! – возразил господин Марен Маре.
Господин де Сент-Коломб пожал плечами.
– Я положу эту нисходящую хроматическую гамму на вашу могилу, сударь.
Что он, кстати, и сделал много лет спустя. Господин Маре спросил:
– А может, истинная музыка связана с тишиною?
– Нет, – ответил господин де Сент-Коломб.
Он был занят тем, что окутывал голову шалью; потом нахлобучил сверху шляпу поглубже, чтобы шаль не сползла. Сдвинув на бок перевязь шпаги, путавшейся у него в ногах, он сунул картину с вафлями под мышку, отвернулся и тоже помочился, но на стену. Затем взглянул на господина Маре и сказал:
– Время уже позднее. У меня озябли ноги. Разрешите откланяться, сударь.
И внезапно покинул своего спутника.
Глава XIII
Было начало весны. Сент-Коломб вытолкал своего ученика из домика на шелковице. Держа виолы в руках, они оба молча пересекли сад под мелким весенним дождем и шумно ввалились в дом. Сент-Коломб крикнул, зовя дочерей. Вид у него был разгневанный. Он сказал:
– Ну же, играйте, сударь! Взволнуйте наконец своею игрой наш слух!
Туанетта бегом спустилась по лестнице. Она села подле двери, ведущей в сад. Мадлен подошла и поцеловала Марена Маре, который сообщил ей, устанавливая меж колен и настраивая виолу, что вчера он играл в часовне перед королем. У Мадлен потемнели глаза. Атмосфера была натянутой, как струна, что вот-вот лопнет. Пока Мадлен стирала краем передника дождевые капли с виолы, Марен Маре еще раз шепнул ей на ухо:
– Он разъярен оттого, что вчера я играл в часовне перед королем.
Лицо господина де Сент-Коломба омрачилось еще больше. Туанетта сделала предостерегающий знак Марену Маре. Однако тот, ничего не замечая, продолжал рассказывать Мадлен о том, как королеве поставили под ноги грелку с угольями и как эта грелка…
– Играйте же! – приказал господин де Сент-Коломб.
– Взгляни, Мадлен, я опалил низ моей виолы. Один из стражников заметил, что она дымится, и указал мне на нее своею пикою. Но она не сгорела. То есть не сгорела по-настоящему. Просто почернела и…
Два кулака с грохотом обрушились на деревянный стол. Все подскочили.
Господин де Сент-Коломб, яростно оскалившись, выкрикнул:
– Играйте!
– Ты только взгляни, Мадлен! – продолжал Марен.
– Играй же! – взмолилась Туанетта.
Но тут Сент-Коломб бросился к юноше и вырвал инструмент у него из рук.
– Нет! – закричал Марен и вскочил с места, пытаясь отнять виолу. Однако господин де Сент-Коломб уже не владел собою. Он метался по комнате, размахивая виолой в воздухе. Марен Маре бегал за ним, простирая руки к своему инструменту, дабы помешать учителю свершить самое ужасное. Он кричал: «Нет! Нет!» Мадлен, скованная ужасом, беспомощно теребила передник. Туанетта же, встав со стула, бросилась к мужчинам.
Сент-Коломб подбежал к очагу, размахнулся и со всею силой ударил виолой о каменную кладку. Зеркало над камином раскололось от сотрясения. Марен Маре сжалея в комок и завыл. Господин де Сент-Коломб швырнул обломки виолы на пол и принялся топтать их своими ботфортами. Туанетта пыталась оттащить отца за полы, с плачем взывая к нему. Миг спустя все четверо смолкли. Теперь они стояли неподвижно, пораженные случившимся и непонимающе глядя на обломки. Господин де Сент-Коломб, смертельно побледнев, опустил голову на руки. Он пытался исторгнуть свое всегдашнее горестное: «А-а-ах! А-а-ах!» Но ему не удавалось перевести дыхание.
– Отец, отец! – твердила Туанетта с горькими слезами, гладя его по спине и плечам.
Сент-Коломб пошевелил пальцами и выдавил наконец из груди короткий возглас: «Ах!», словно тонущий человек в свой последний миг. Затем он вышел прочь из залы. Марен Маре плакал в объятиях Мадлен, что стояла перед ним на коленях, все еще дрожа от недавнего испуга. Господин де Сент-Коломб вернулся с кошельком в руке. Развязав шнурки, он сосчитал золотые монеты, подошел к Марену Маре, бросил кошелек к его ногам и собрался было выйти. Марен Маре вскочил и крикнул ему вслед:
– Сударь, вы могли хотя бы извиниться за то, что совершили!
Господин де Сент-Коломб обернулся и с полным спокойствием ответил:
– Сударь, что такое инструмент?! Инструмент – это еще не музыка. Этих денег вам хватит на покупку цирковой лошади, чтобы гарцевать перед королем.
Мадлен рыдала, пряча лицо в рукав и пытаясь подняться с колен. Все ее тело содрогалось от плача. Так она и стояла на коленях, в слезах, между двумя мужчинами.
– Прислушайтесь, сударь, к рыданиям, что исторгает горе у моей дочери: они куда ближе к музыке, нежели ваши гаммы. Покиньте навсегда здешние места, сударь, вы родились фигляром. Вы сможете ловко жонглировать тарелками, вы никогда не потеряете равновесия на канате, но как музыкант вы полное ничтожество. По размеру дарования вас можно сравнить разве что со сливою или даже с жуком. Отправляйтесь же играть в Версаль, а еще лучше на Новый мост, где прохожие будут вам швырять монеты на выпивку.
И господин де Сент-Коломб покинул залу, с грохотом захлопнув за собою дверь. Господин Маре тоже бросился за порог, во двор, чтобы уйти прочь. Двери хлопали одна за другою.
Мадлен поспешила следом за юношей, догнала его уже за воротами. Дождь кончился. Девушка положила руки на плечи Марену. Тот плакал.
– Я сама обучу вас всему, что преподал мне отец, – сказала она.
– Ваш отец – злобный безумец! – вскричал юноша.
– О нет.
Она молча покачала головой и повторила:
– Нет.
Она увидела слезы, что текли по его щекам, и вытерла одну слезинку. Она заметила руки Марена, эти обнаженные, без перчаток, руки тянулись к ней, на них вновь закапал дождь. Она протянула ему свои. Их пальцы соприкоснулись, и оба вздрогнули. Потом они теснее сплели пальцы, прильнули друг к другу телами, прижались губами. И поцеловались.
Глава XIV
Отныне Марен Маре являлся в дом тайком от господина де Сент-Коломба. Мадлен показывала ему на своей виоле все изощренные приемы игры, которым научил ее отец. Стоя перед юношей, она заставляла его множество раз повторять одно и то же, по-своему располагая ему пальцы на грифе, выдвигая инструмент вперед для лучшего звучания, поправляя локоть и плечо руки, держащей смычок. При этом они неизбежно касались друг друга. Потом она отдалась ему, и они любились в укромных уголках дома или в тени сада. Иногда они прокрадывались к шелковице и, затаившись под хижиною Сент-Коломба, слушали, какие новые фиоритуры он изобрел, насколько выросло его мастерство и каким аккордам он нынче отдает предпочтение.
Летом 1676 года, когда господину Маре исполнилось двадцать лет, он объявил мадемуазель де Сент-Коломб, что его приняли ко двору в качестве «музыканта при короле». Они находились в саду; Мадлен подталкивала юношу к старой шелковице, к дощатой хижине, сидевшей на низкой развилке. Сама она уже научила его всему, что умела.
Но вот однажды, когда Марен Маре прятался под домиком, разразилась гроза, и он, продрогнув, несколько раз прегромко чихнул. Господин де Сент-Коломб вышел под дождь, увидел юношу, сидевшего на мокрой земле, подбородком в колени, и принялся пинать его ногами, клича своих слуг. Насажав ему синяков на икрах и коленях, он схватил его за шиворот, выволок из-под дерева и приказал лакею сбегать за хлыстом. Но тут вмешалась Мадлен де Сент-Коломб. Она объявила отцу, что любит Марена, и мало-помалу успокоила его. Грозовые тучи прошли так же быстро, как и налетели; они вынесли в сад холщовые кресла и уселись в них.
– Я не желаю больше видеть вас у себя, сударь. Предупреждаю последний раз, – объявил Сент-Коломб.
– Больше вы меня здесь не увидите.
– Намерены ли вы жениться на моей старшей дочери?
– Пока я еще не могу вам этого обещать.
– Туанетта ушла к мастеру и вернется не скоро, – отвернувшись, сказала Мадлен.
Она присела на скошенную траву рядом с Мареном Маре, прислонясь спиною к креслу отца. Трава уже почти высохла, и в воздухе сильно запахло сеном. Сент-Коломб устремил взор на зеленую кромку леса за рекой. Мадлен взглянула на руку Марена, что медленно подползала к ней. Его пальцы коснулись ее груди, потом соскользнули к животу. Девушка вздрогнула и сжала колени. Господин де Сент-Коломб не мог их видеть. Он продолжал говорить:
– Не знаю, месье, соглашусь ли выдать за вас дочь. Вы уже, без сомнения, приискали себе тепленькое местечко. Вы живете во дворце, королю нравятся мелодии, коими вы сопровождаете его утехи. На мой же вкус, нет никакой разницы, занимаешься ли ты своим искусством в роскошных каменных палатах или в дощатой хижине на шелковице. Для меня существует нечто большее, чем искусство, большее, чем пальцы и уши, большее, чем музыкальные инвенции: это жизнь, исполненная страстного чувства.
– Это вы-то ведете жизнь, исполненную страстного чувства? – в унисон воскликнули Мадлен и Марен, удивленно взглянув на старого музыканта.
– Вы, сударь, нравитесь видимому королю. Мне же это никак не подходит. Поверьте мне, я ищу понравиться, с помощью моих пальцев, тому, кого никто не видит.
– Вы изъясняетесь загадками, сударь. Боюсь, что никогда не уразумею, что вы имеете в виду.
– Вот потому-то я и не захотел, чтобы вы сопровождали меня на моем тернистом пути, на этой дороге, заросшей травою, усеянной каменьями. Я принадлежу могилам. Вы же публикуете свои ловкие сочиненьица, щедро уснащая их украденными у меня фиоритурами, и вам невдомек, что это не более чем восьмушки и половинки на нотной бумаге!
Марен Маре вынул платок, чтобы стереть следы крови с губ.
Внезапно он нагнулся к своему учителю:
– Сударь, я давно уже хочу задать вам один вопрос.
– Да?
– Отчего вы сами не публикуете сочиненную вами музыку?
– О дети мои, да разве я сочиняю?! Я в жизни своей ничего не придумал сам. Я просто выражаю то, что дарят мне река, водяная ряска, дорожная полынь, букашки и гусеницы, вспоминая притом забытое имя, былые услады.
– Но разве в болотной ряске и гусеницах есть музыка?
– Когда я провожу смычком по струнам, я все равно что рассекаю им мое кровоточащее сердце. Мои занятия – всего лишь строгий уклад жизни, в которой нет места безделью и пустым забавам. Я исполняю не музыку. Я исполняю мою судьбу.
Глава XV
Настали смутные времена; с одной стороны, были неспокойны Вольнодумцы, с другой – пустились в бегство господа из Пор-Руаяля. Они давно уже намеревались купить остров близ Америки и поселиться там, подобно пуританам, преследуемым за свои убеждения. Господин де Сент-Коломб сохранил дружеские связи с господином де Бюром. Господин Кустель утверждал, будто Уединившиеся простирали свое смирение до того, что предпочли обращение «сударь» самому слову «святой». На улице Сен-Доминик-д'Анфер дети также величали друг друга «сударь» и на «вы». Временами один из этих господ присылал за Сент-Коломбом карету, с просьбою играть на похоронах или же на вечерней службе во время Страстной недели. В такие дни господин де Сент-Коломб невольно вспоминал свою супругу, обстоятельства, предварившие ее кончину. В душе его по-прежнему жила любовь, которую ничто не могло поколебать. И ему казалось, что он все так же остро ощущает ту любовь, то одиночество, ту ночь, тот холод. Однажды на Страстной неделе, сопроводив игрою на виоле вечернюю службу в часовне особняка госпожи де Пон-Карре, он собрал ноты и приготовился уходить. Он сидел на соломенном стуле в узком боковом проходе. Виола, убранная в чехол, стояла рядом с ним. Органист и две монашки исполняли новую, незнакомую ему мелодию, которую он нашел прекрасной. Он взглянул направо: она сидела подле него. Он склонил голову. Она улыбнулась ему, слегка приподняла руку; на сей раз она носила черные митенки и кольца.
– Пора домой, – сказала она.
Он встал и, взяв виолу, последовал за нею к выходу в полумраке, мимо статуй святых, облаченных в лиловые мантии.
На улице он отворил дверцу кареты, разложил ступеньки и взошел за нею, держа перед собой виолу. Он велел кучеру трогать. Он слышал рядом легкий шелест платья своей супруги. Он спросил у нее, доказывал ли он ей когда-нибудь всю силу своей любви.
– О да, я и в самом деле храню воспоминание о свидетельствах вашей любви ко мне, – отвечала она, – хотя я ничего не имела бы против, выражай вы ее чуточку многословнее.
– Стало быть, вы находили их чересчур скупыми и редкими?
– Они были столь же скупы, сколь и нередки, мой друг, но чаще всего бессловесны. Однако я любила вас. Ах, как мне хотелось бы опять готовить вам персиковый сироп!
Карета остановилась перед их домом. Он вышел и протянул руку, чтобы помочь ей сойти.
– Я не могу, – сказала она.
Его лицо омрачилось такой грустью, что госпоже де Сент-Коломб захотелось коснуться щеки мужа.
– У вас нездоровый вид, – промолвила она.
Он достал из кареты свою виолу в чехле и положил ее на дорогу. Потом сел на подножку кареты и заплакал.
Она вышла из экипажа. Он торопливо вскочил и распахнул перед нею ворота. Они пересекли мощеный двор, поднялись на крыльцо и вошли в залу, где он прислонил инструмент к камину.
Он сказал жене:
– Печаль моя безгранична. Вы были вправе предъявить мне этот упрек. Но слова не способны выразить то, что у меня на сердце; я не умею изъяснить вам мои чувства…
Он толчком открыл дверь, выходившую на террасу и в сад. Они прошли по лужайке. Он указал пальцем на хижину в развилке шелковицы, со словами:
– Вот домик, где я разговариваю.
И он вновь тихонько заплакал. Они подошли к белой лодке.
Госпожа де Сент-Коломб села в нее, тогда как он придерживал суденышко за борт, чтобы оно не отошло от берега. Она подобрала платье, стараясь не замочить его на мокром дне лодке. Он выпрямился. Глаза его были опущены. Он так и не увидел, что лодка отчалила. И, помолчав, заговорил вновь, сквозь слезы, текущие по щекам:
– Даже не знаю, как вам сказать, мадам. Прошло двенадцать лет, а простыни нашего ложа все еще не остыли.
Глава XVI
Визиты господина Маре сделались крайне редки. Теперь Мадлен встречалась с ним в Версале или Вобуайене, и их любовные свидания проходили в комнатке деревенской гостиницы. Мадлен все поверяла ему. Вот почему она и рассказала, что ее отец сочинил прекраснейшие пьесы, каких еще не слышал мир, но никому не играет их. Одна называлась «Скорбный плач», другая – «Ладья Харона».
Однажды они очень испугались. Марен Маре намеревался послушать тайком, забравшись под шелковицу, пьесы, о которых говорила ему Мадлен, и по дороге зашел повидаться с ней. Они сидели в зале. Она стояла перед ним. Она подошла вплотную к нему. Ее грудь едва не касалась его лица. Мадлен расстегнула корсаж, приспустила сорочку. Груди ее вырвались наружу. Марен Маре приник к ним губами.
– Мадлен! – крикнул вдруг господин де Сент-Коломб.
Марен Маре кинулся за портьеру ближайшего окна, Мадлен побледнела и торопливо оправила сорочку.
– Да, отец?
– Нам нужно сыграть гаммы в терцию и квинту.
– Хорошо, отец.
Господин де Сент-Коломб вошел в залу. Он не заметил Марена Маре. Отец и дочь тотчас вышли. Когда Марен Маре услышал отдаленные звуки настраиваемых виол, он выбрался из своего убежища, чтобы потихоньку улизнуть через сад. На террасе он наткнулся на Туанетту; она стояла, опершись на балюстраду, и глядела вдаль. Она остановила его, придержав за руку.
– Ну, а как ты находишь меня?
И она потянулась к нему, обнажив грудь, как только что сделала ее старшая сестра.
1 2 3 4 5