А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Лавкрафт Говард Филлипс

Комната с заколоченными ставнями


 

На этой странице выложена электронная книга Комната с заколоченными ставнями автора, которого зовут Лавкрафт Говард Филлипс. В электроннной библиотеке park5.ru можно скачать бесплатно книгу Комната с заколоченными ставнями или читать онлайн книгу Лавкрафт Говард Филлипс - Комната с заколоченными ставнями без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Комната с заколоченными ставнями равен 40.49 KB

Лавкрафт Говард Филлипс - Комната с заколоченными ставнями => скачать бесплатно электронную книгу


Комната с заколоченными ставнями

I
В сумерки унылая необитаемая местность, лежащая на подступах к местечку
Данвич, что на севере штата Массачусетс, кажется еще более неприветливой и
угрюмой, нежели днем. Надвигающаяся темнота придает бесплодным полям и в
изобилии разбросанным на них округлым пригоркам какой-то странный,
совершенно неестественный для сельской стороны облик, окрашивая в
настороженно-враждебные тона старые кряжистые деревья с растрескавшимися
стволами и неимоверно густыми кронами, узкую пыльную дорогу, окаймленную
кое-где развалинами каменных стен и буйными зарослями шиповника,
многочисленные болота с их мириадами светляков и призывными криками
козодоев, которым вторят пронзительные песни жаб и непрестанное кваканье
лягушек, и извивы верховьев Мискатоника, откуда его темные воды начинают
свой путь к океану. Мрачный ландшафт и окутывающие его сумерки так
неотвратимо наваливаются на плечи всякого случайно или намеренно забредшего
сюда одинокого путника, что он начинает чувствовать себя пленником этой
суровой местности и в глубине души уже не надеется на счастливое
избавление...
Все это в полной мере ощутил Эбнер Уэтли, державший путь в Данвич, и
нельзя сказать, что эти чувства были абсолютно незнакомы ему нет, он еще
помнил свои далекие детские годы, помнил, как охваченный ужасом бежал в
объятия матери и кричал, чтобы она увезла его прочь из Данвича и от дедушки
Лютера. Как давно это было! И тем не менее окрестности Данвича снова вызвали
в его душе какую-то неясную тревогу, перекликавшуюся с прежними детскими
страхами вызвали, несмотря на то, что после многих лет, проведенных в
Лондоне, Каире и Сорбонне, в нем ничего не осталось от того робкого
мальчика, который, замирая от страха, переступил когда-то порог невообразимо
старого дома с примыкавшей к нему мельницей, где жил его дед Лютер Уэтли.
Долгие годы разлуки с родными местам внезапно отступили прочь, будто их и не
было вовсе.
Эбнер вздохнул про себя, вспомнив о своих родных. Все они давно уже
умерли и мать, и старый Лютер Уэтли, и тетя Сари, которую он ни разу не
видел, хотя точно знал, что она очень долго жила в этом стоявшем на берегу
Мискатоника доме. Да, тетя Сари так и осталась для него неразгаданной
тайной. Кое-что о ней могли порассказать противный кузен Уилбер и его не
менее гнусный братец, чьего имени Эбнер не мог припомнить, да только и их не
было уже в живых они погибли жуткой смертью на Часовом Холме... Эбнер
миновал скрипучий крытый мост, соединявший между собой берега Мискатоника, и
въехал в поселок, который за время его многолетнего отсутствия совершенно не
изменился все так же лежала под размытой тенью Круглой Горы его главная
улица, такими же трухлявыми выглядели его двускатные крыши и такими же
неухоженными стояли его дома; и даже для единственной на весь поселок лавки
не удосужились построить за все это время нового помещения она по-прежнему
располагалась в старой церквушке с обломанным шпилем. Эбнер невольно
вздрогнул, явственно ощутив дух всепобеждающего тлена, который мрачно и
торжествующе парил над Данвичем.
Свернув с главной улицы, он направил автомобиль по накатанной колее,
что шла вдоль реки. Старый дом показался довольно скоро. Он узнал его сразу
внушительное строение с мельничным колесом на обращенной к реке стороне.
Отныне этот дом был его, Эбнера, собственностью. Он вспомнил завещание, в
котором ему предписывалось занять дом "предпринять шаги, заключающие в себе
некоторые меры разрушающего свойства, кои не были исполнены мною". Более чем
странное условие, подумал Эбнер; впрочем, старик Лютер всегда отличался
самыми необъяснимыми причудами видимо, болезнетворный воздух Данвича оказал
на него необратимое пагубное воздействие.
Эбнер до сих пор не мог свыкнуться с мыслью о том, что после
нескончаемой череды лет жизни за границей он вновь очутился в этом Богом
забытом поселении очутился, чтобы исполнить волю своего покойного деда в
отношении какого-то никчемного имущества. Да и то сказать что еще, кроме
дедовского завещания, могло завлечь его сюда? К здешним своим родственникам
он не испытывал ни малейшей привязанности, да и те вряд ли были склонны
принять его с распростертыми объятиями, видя в нем посланца враждебного,
неведомого им большого мира, к которому все обитатели этой деревенской глуши
относились с настороженностью и страхом, особенно после тех ужасных
несчастий на Часовом Холме, что выпали на долю деревенской линии рода Уэтли.
Дом, казалось, совершенно не изменился с тех пор, как Эбнер видел его в
последний раз. Его обращенная к реке сторона была отдана под мельницу,
которая давным-давно бездействовала поля вокруг Данвича перестали давать
урожаи уже много лет тому назад. Он опять подумал о тете Сари, остановив
свой взор на покосившихся оконных проемах той части строения, что выходила
на Мискатоник. Именно это заброшенное и необитаемое еще в пору его детства
крыло дома стало местом ее заточения. Подчиняясь воле своего отца, она ни
разу не покинула пределов таинственной комнаты с заколоченными ставнями, и
только смерть сделала ее наконец свободной.
Жилая часть дома (вернее сказать, являвшаяся таковой в бытность Эбнера
ребенком) была окружена чудовищно запыленной и затянутой паутиной верандой.
Эбнер достал из кармана связку ключей, выданную ему в юридической конторе,
и, подобрав нужный, открыл входную дверь. Затхлый дух старого жилища
неизменный спутник ветхих, заброшенных домов, навсегда оставленных людьми, в
первый момент вызвал у него легкое головокружение. Электричества в доме не
было старый Лютер не доверял всем этим новомодным штуковинам, и для
освещения Эбнер воспользовался стоявшей у входа керосиновой лампой. Тусклый
огонек осветил небольшое помещение, в котором Эбнер узнал кухню, и ее
знакомый интерьер поразил его, словно громом, ибо что-то невероятно зловещее
было в этой многолетней неизменности окружавшей его обстановки. Обшарпанные
стены и потолок, грубо сколоченные стол и стулья, покрытые слоем ржавчины
часы над каминной полкой, истертая половая щетка все это напомнило ему о
давно забытых детских годах и намертво связанных с ними страхах перед этим
огромным неуютным домом и его суровым хозяином отцом его матери.
Приблизившись к кухонному столу, Эбнер увидел на нем небольшой конверт
из грубой серой бумаги, на котором стояло его имя, написанное корявым
почерком старого, немощного человека Лютера Уэтли. Позабыв об оставленных в
машине вещах, Эбнер уселся за стол, смахнул с него пыль и дрожащими от
нетерпения руками вскрыл конверт. Несколько раз пробежал он глазами неровные
строки адресованного ему послания, покуда до него наконец не дошел смысл
написанного. Тон письма был скупым и суровым под стать покойному деду, каким
он остался в , памяти Эбнера. Начиналось оно с короткого сухого обращения,
без обычных в подобных случаях сантиментов:
"Внук мой,
Ты прочтешь это письмо спустя несколько месяцев после моей смерти.
Может быть, тебя разыщут даже позже, хотя это уже не суть важно. Я оставил
тебе в наследство некоторую сумму все, что удалось мне скопить за свою
жизнь, и ты получишь эти деньги, которые я поместил на твое имя в банке
Аркхэма. Я сделал это не только потому, что ты мой единственный внук, но
также и потому, что из всего рода Уэтли рода, над которым тяготеет
проклятие, ты единственный, кому удалось вырваться из этого выморочного
поселка и получить образование; посему я надеюсь, что ты воспримешь все
должным образом, ибо мозг твой не обременен ни суеверием невежества, ни
предрассудками, свойственными излишней учености. Позже ты поймешь, о чем я
говорю.
Я призываю тебя исполнить мою последнюю волю и разрушить мельницу и ту
часть строения, что примыкает к ней. Сделай так, чтобы это крыло дома было
разобрано буквально по доскам, и если ты обнаружишь там какое бы то ни было
живое существо, я торжественно заклинаю тебя лишить его жизни; и неважно,
какой оно будет величины и какого обличья. Пусть даже оно будет напоминать
человека ты. все равно должен убить его, иначе ты погубишь и себя, и Бог
знает сколько других людей, тебя окружающих.
Сделай это обязательно.
Если же мои слова покажутся тебе безумием, то вспомни о том, что наш
род поражен куда более худшим пороком; но из всех Уэтли лишь мне одному
удалось избежать этой участи, хотя дело тут не только во мне, и я хочу,
чтобы ты знал: упрямое нежелание поверить в то, что на первый взгляд кажется
тебе невероятным, равно как и отрицание вещей, недоступных твоему разуменью,
есть признак безумия гораздо более верный в сравнении с теми, что
характеризуют представителей нашего рода, которые виновны в проведении
жутких богохульных опытов и которым отныне уже никогда не будет прощения от
Господа.
Твой дед, Лютер С. Уэтли".
Как это все похоже на деда Лютера! подумал Эбнер, читая письмо вот уже
в третий или четвертый раз, все эти страхи, тайны, недомолвки... Он вдруг
вспомнил, как однажды его мать случайно обмолвилась о тете Сари и тут же
испуганно осеклась, а когда он, Эбнер, подбежал к деду с вопросом: "Дедушка,
а где тетя Сари?", тот посмотрел на внука долгим завораживающим взглядом и
голосом, от которого у него все похолодело внутри, ответил:
- Мой мальчик, в этом доме не принято говорить о тете Сари.
Наверное, тетя Сари когда-то смертельно обидела старика, и с того
времени (еще до появления Эбнера в дедовском доме) она, приходившаяся его
матери родной сестрой, перестала существовать в общепринятом смысле этого
слова от нее осталось только имя. Она была заперта в большой комнате над
мельницей и безвылазно сидела в четырех стенах, за глухими тяжелыми
ставнями, а Эбнеру и его матери было строжайше запрещено даже замедлять
шаги, проходя мимо заколоченной комнаты; и все же однажды мальчик прокрался
к запретной двери и, приложив ухо к замочной скважине, попытался распознать
доносившиеся оттуда звуки. Он услышал не то плач, не то тяжелое дыхание
какого-то огромного, как ему тогда показалось, существа; впрочем, он уже
давно не сомневался в том, что тетя Сари обладает внушительными размерами
достаточно было взглянуть на те объемистые тарелки, которые старый Лютер
дважды в день собственноручно относил в ее комнату: они были наполнены сырым
мясом до самых краев. Должно быть, тетя Сари готовила его сама, коль скоро
дед не утруждал себя этим; слуг же в доме не водилось с тех далеких времен,
когда вышла замуж мать Эбнера, а случилось это вскоре после того, как тетя
Сари вернулась из Иннсмута от своих дальних родственников вернулась сама не
своя.
Эбнер сложил письмо по сгибам и сунул в конверт. Только сейчас он
почувствовал, как сильно устал. Надо забрать вещи из машины, вспомнил он и
направился к стоявшему у веранды автомобилю. Оставив принесенные узлы в
кухне и прихватив лампу, он вышел в коридор и приблизился к закрытым дверям
гостиной. Дед всегда держал ее запертой на ключ и открывал только по случаю
прихода гостей, коими являлись исключительно представители рода Уэтли
носители других фамилий не были вхожи к старому Лютеру.
Раздумывая, где бы ему устроиться на ночь, Эбнер вошел в спальню деда и
увидел большую двуспальную кровать, заботливо прикрытую старыми номерами
"Аркхэм Эдвертайзер" с выцветшей уже типографской краской. Под газетами
оказалось тонкое кружевное покрывало старинной ручной работы наверняка
семейная реликвия Уэтли. Эбнер решил заночевать здесь в конце концов, он
стал новым хозяином дома и с полным правом мог теперь занять ложе своего
предшественника. Перенеся вещи из кухни в спальню, он открыл одно из окон,
присел на краешек кровати и вновь погрузился в раздумья о том, что же
все-таки привело его в Данвич, куда он уже и не чаял когда-нибудь вернуться.
Он чувствовал себя совершенно разбитым. Долгая дорога из Бостона сильно
его утомила, да и лицезрение этого убогого захолустья подействовало на него
не самым лучшим образом. И все же в его внезапном приезде сюда был свой
резон исследования древних тихоокеанских цивилизаций, которыми Эбнер
занимался вот уже много лет, почти свели на нет его скромные сбережения, и
деньги, завещанные старым Лютером, должны были прийтись очень кстати. Нельзя
было забывать и о родственных чувствах все-таки старый Лютер Уэтли, каким бы
суровым и нелюдимым он ни был, приходился Эбнеру родным дедом.
Спальня располагалась в дальнем от улицы углу дома оба ее окна выходили
на реку и была довольно широкой; во всяком случае, она были ничуть не уже
той стороны мельницы, что подходила вплотную к воде. Уставившись в открытое
окно, Эбнер неотрывно смотрел на темную громаду Круглой Горы и снова, как в
далеком детстве, ощущал ее непостижимую разумом одушевленность. Огромные,
буйно разросшиеся вширь деревья нависали над домом, и из их роскошной листвы
в толщу теплого сумрачного воздуха вырывался призывный, как звук колокола,
крик ночной совы. Эбнер забрался в постель и лежал, внимая совиной песне,
которая постепенно убаюкивала его. Тысячи мыслей и миллионы воспоминаний
роились у него в голове. Он опять увидел себя маленьким ребенком и вспомнил,
как боялся этих мрачных окрестностей и как радовался каждый раз, когда мать
увозила его отсюда, несмотря на то, что сразу же после отъезда ему безумно
хотелось обратно.
Эбнер расслабился и закрыл глаза, но заснуть не удавалось мысли о
предстоящих делах не давали покоя. Нужно браться за них сразу же, без лишней
раскачки, думал он, тогда больше будет шансов на их скорейшее и удачное
завершение. Конечно же, он намеревался добросовестно исполнить все дедовские
наказы, невзирая на некоторую туманность их формулировок, однако перспектива
торчать в этой дыре еще Бог знает сколько времени отнюдь его не прельщала...
Поднявшись с постели, Эбнер снова зажег потушенную лампу и отправился
осматривать дом.
Из спальни он двинулся в расположенную рядом с кухней столовую, до
отказа забитую неуклюжей самодельной мебелью, а затем вновь остановился у
дверей гостиной, за которыми двадцатый век уступал место веку восемнадцатому
настолько дряхлой и старомодной была обстановка этой комнаты. Повозившись с
ключами, Эбнер отворил массивную дверь, переступил порог и застыл в
изумлении чистота в помещении была почти идеальной. Тщательно пригнанные
двери не оставляли ни малейшей щели, сквозь которую могла бы проникнуть
пыль, густым слоем покрывавшая другие комнаты этого неухоженного особняка.
Выйдя из гостиной и затворив за собой двери, Эбнер миновал несколько
запутанных переходов и очутился перед узкой невзрачной лестницей, так хорошо
ему знакомой она вела наверх, к таинственной комнате с заколоченными
ставнями, в стенах которой отбывала некогда свое бессрочное заточение
несчастная тетя Сари. Эбнер вспомнил, сколько страхов пережил он однажды в
детстве, стоя под дверью этой комнаты и вслушиваясь в доносившиеся оттуда
непонятные жуткие звуки, и трудно сказать, кого он тогда боялся больше
старого Лютера, могущего в любую минуту застать его за этим запретным
занятием, или неведомого существа по ту сторону двери... Поднимаясь по
шатким ступеням, Эбнер вновь ощутил в душе смутный страх перед этой зловещей
комнатой образ загадочной узницы и былой дедовский запрет все еще продолжали
действовать на него.
Подобрав ключ, он открыл замок и толкнул дверь. Она подалась с трудом,
словно протестуя против его вторжения. Эбнер вошел внутрь и, высоко подняв
лампу, внимательно осмотрел комнату, которую он столько раз рисовал в своем
воображении и которую ему довелось увидеть впервые только сейчас.
Сколько он себя помнил, комната с заколоченными ставнями всегда
представлялась ему чем-то вроде изящного дамского будуара и тем сильнее был
он поражен убогостью здешней обстановки: разбросанное по углам грязное
белье, растерзанные подушки на полу, колченогая кровать, уродливый комод, за
которым валялась огромных размеров тарелка с присохшими к ней остатками
пищи. В комнате стоял такой невыносимый гнилостный запах, что его едва не
стошнило. Внушительные залежи пыли и густая сеть паутины на стенах и потолке
довершали картину отвратительного запустения.
Эбнер водрузил лампу на отодвинутый от стены комод и, подойдя к окну,
что находилось над мельничным колесом, приподнял вверх застекленную раму.
Затем он хотел распахнуть ставни, но вспомнил, что они приколочены; тогда он
вышиб их пинком ноги. С треском оторвавшись от окна, ставни полетели вниз, и
Эбнер с облегчением ощутил хлынувший в комнату поток свежего вечернего
воздуха. Со вторым окном Эбнер управился еще быстрее, хотя результатами
своей работы остался не вполне доволен он заметил, что вместе со ставнями в
первом окне вылетел и кусок стекла. Впрочем, долго расстраиваться по этому
поводу он не стал, помня, что эта часть дома все равно пойдет на слом.
Стоило ли переживать из-за таких пустяков, как разбитое оконное стекло!
Тихий шуршащий звук, донесшийся откуда-то из-под плинтуса, заставил его
насторожиться. Посмотрев себе под ноги, он успел разглядеть не то лягушку,
не то жабу, которая прошмыгнула мимо него и с молниеносной быстротой
забралась под комод. Он хотел было выгнать ее оттуда, но мелкая тварь
спряталась под комодом основательно, а двигать его взад-вперед у Эбнера не
было особого желания. Бог с нею, решил он, в конце концов, это безобидное
насекомоядное существо может сослужить хорошую службу в доме, кишащем
пауками, тараканами и прочей нечистью.
Задерживаться в комнате дольше не имело смысла. Эбнер вышел, закрыл
дверь на ключ и спустился вниз в дедовскую спальню. Отступившая было
усталость снова навалилась на него, и он решил наконец-то лечь спать, чтобы
хорошенько отдохнуть и назавтра встать пораньше. Нужно было осмотреть старую
мельницу может быть, там оставались еще какие-нибудь механизмы на продажу,
да и за мельничное колесо можно было попытаться выручить хорошие деньги во
многих местах Новой Англии такие вещи давно уже стали предметом вожделения
коллекционеров.
Несколько минут он простоял на веранде, оглушаемый непрестанным
стрекотом сверчков и кузнечиков, сопровождавшимся монотонными песнями
лягушек и козодоев. Затем, когда этот нескончаемый грохот вконец утомил его,
он вернулся в дом, закрыл входную дверь на ключ и улегся в постель. Однако
уснуть ему удалось не сразу целый час ворочался он с боку на бок, изводимый
хором ночных голосов и мыслью о том, что же имел в виду его дед под "мерами
разрушающего свойства" и почему он не смог предпринять их сам. Но постепенно
усталость взяла свое, и он провалился в объятия Морфея.

II
Он проснулся на рассвете, чувствуя себя еще более уставшим, чем
накануне.

Лавкрафт Говард Филлипс - Комната с заколоченными ставнями => читать онлайн книгу далее