А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Три или четыре ри. Если выйти сейчас, к полудню доберусь, – отвечаю я и бросаю мимолетный взгляд на небо. Вероятно, было около восьми утра. Туман поредел, проглядывало голубое небо. – Какой же дорогой лучше пойти? Пожалуй, кружным путем на Ита. По крайней мере плутать не придется.
– Выйдет-то дальше, зато и правда не заблудишься. Однако тяжело тебе придется. Да и жарко, наверное, сегодня будет.
На самом деле ни дорога длиной в восемь ри в оба конца, ни летний зной меня не пугали. Я боялся только одного – воздушных налетов. Повесив за спину корзину с баклажанами, я зашагал по тропинке среди рисовых полей. По пути меня все время преследовало видение: расстрелянный с налетевшего «груммана», я лежу мертвый рядом с корзиной, полной баклажанов. Выбрав все-таки кратчайший путь, я вышел на полевую межу. Она была еще влажной от утренней росы, и идти босиком было приятно. Шагая по мягко шелестевшей траве, вымахавшей высоко – скосить-то ее некому, – я думал о том, что мертвый с этими баклажанами я буду выглядеть несколько комично. Мне со старшим братом дважды случалось попадать так под обстрел. Черная тень самолета, гудящего как шмель, надвигалась прямо на нас. Пули, оставляя огненный хвост, несколько раз просвистели рядом. Тогда-то я избежал смерти.
Утренняя дымка незаметно рассеялась, и засияло голубое небо. Его ровная, не нарушаемая ни единым облачком окраска напоминала синий лист из бережно хранившейся у меня пачки цветной бумаги. Как странно! Синее небо вызывало давно позабытое ощущение мира и покоя. Но мир был слишком хрупок. В любое мгновение и он, и это синее небо могли быть разрушены.
Межа привела к неширокой, метра в два, речушке Мидзогава. Поворачивать обратно не хотелось, и я пошел вдоль берега, раздвигая заросли. Немного погодя мне пришло в голову спуститься и попробовать идти по реке. Она оказалась неожиданно глубокой – вода доходила до самой груди. Но дно было ровным, глубина всюду одинаковая. Я повеселел и, напевая песенку, двинулся по течению. Теперь, случись воздушный налет, я легко могу спрятаться. Мне было даже интересно шагать по воде с корзиной в руках. Вскоре впереди показалась дамба – видимо, та, что на реке Такэямагава. Выбравшись на берег и обнаружив справа мост, я убедился, что действительно дошел до Такэямагавы. Оставалось перейти мост и повернуть вниз по течению, тогда наверняка попадешь в поселок Ита. А чуть дальше будет Готодзи – вместе с Ита они составляют один шахтерский городок.
Когда я миновал мост и вышел на дорогу к Ита, показалась гора Каварадакэ. Всей своей громадой она высилась передо мной. На Каварадакэ, самой высокой в этом краю горе, добывали каменный уголь; своими очертаниями она напоминала разинутую пасть какого-то чудовища. Хотя я и прежде знал о существовании горы и даже видел ее несколько раз, ее внезапное появление потрясло меня до головокружения. Безобразно развороченное чрево горы, обнажив свою белую плоть, слегка дымилось в лучах солнца. Я остановился и долго, словно завороженный, глядел на гору.
До Готодзи удалось добраться к полудню. Вынимая баклажаны, я обнаружил, что на них отпечатались прутья корзины. Но ужаснее всего было другое – плоды потеряли всякую форму. При виде баклажанов с выдавленным на них узором плетения я вдруг как-то сразу изнемог и поник, словно парус без ветра. Конечно, мне ведь хотелось принести бабушке хоть на один баклажан да побольше, вот я и набил ими корзину слишком плотно. Я совсем было пал духом, но тут вернулся домой дед, служивший полицейским. Он, видимо, слишком быстро ехал на велосипеде, и с его выпуклого с залысинами лба градом катился пот. Торопливо втаскивая велосипед в прихожую, он крикнул:
– Быстрее включите радио! Кажется, окончилась…
Когда бабушка поспешно включила приемник, оттуда неслась мелодия государственного гимна «Государя век…». Затем послышался невнятный, постоянно прерывающийся голос. Мы изо всех сил вслушивались в речь, смысл ее был совершенно неясен. Даже не верилось, что говорят по-японски. Если бы не слова деда: «Кажется, окончилась», я так ничего бы и не понял.
Домой в деревню Акамура я возвращался вроде бы той же дорогой. Дело было вечером, уже стемнело. Еще я помню, как наша семья ужинала в садике, разместившись на циновках вокруг переносной печки. Но обратный путь напрочь вылетел из головы, я совсем не помню, где и как я шел.
В школе начались занятия, и первое, что нас заставили сделать, – это замазать черной тушью некоторые страницы учебников. Учебник истории был сплошь вымаран черным, читать его было просто невозможно, а в новых учебниках математики слово «алгебра» заменили словом «анализ». Учителя стали говорить, что самое главное в преподавании – не объяснения учителя, а опрос учеников. Во всем поворот на сто восемьдесят градусов.
Хотя война, во время которой мы столько месяцев жили бок о бок со смертью, окончилась, послевоенный быт я довольно долго воспринимал не иначе как ее продолжение. Старые ценности отвергались, уступая место новым, но я смотрел на это отстраненным взглядом. Мне казалось, что новые ценности, как и старые, не заслуживают доверия.
Впрочем, у меня до сих пор, несмотря на то что прошло уже двадцать семь лет, вызывают сомнения проблемы человеческого бытия и человеческих ценностей. Всю свою жизнь я опирался на собственные ценности, открытые мной самим. Они мало соответствовали общепринятым нормам. Сейчас мне было ясно, что и Дзиро своим пусть еще незрелым умом самостоятельно выработал для себя какие-то собственные ценности. Вправе ли я отвергать их? Очевидно, что и его ценности являются не совсем обычными, но не исключено, что они станут жизненной опорой для сына.
– Я так понимаю свои отцовские обязанности, – начал я. – Знаешь, как львы воспитывают своих детенышей?
– Нет. – Дзиро пристально смотрел на меня.
– Они очень нежно опекают львят до тех пор, пока те не смогут в одиночку свалить быка. Родители особенно не балуют их, но оберегают, чтобы они набрались сил. Потому что лев, который не в силах одолеть быка, не выживет. Когда львенок впервые выходит на схватку с быком, он рискует жизнью. Станет ли он настоящим львом, решается именно в этом бою. Львенок может оказаться побежденным или даже убитым, однако родители ни при каких обстоятельствах не придут к нему на помощь. Потому что настал тот час, когда родителям не следует вмешиваться. Воспитание льва, одним словом, закончено. Вот почему очень важен период, когда они его выращивают. Отец твой считает, что и человека надо воспитывать так же. По человеческим меркам, учитывая современную социальную структуру, этому важному периоду соответствует возраст до двадцати лет, когда самым главным для ребенка является семья. Дети нуждаются в повседневном общении с родителями, ведь воспитание не просто передача знаний.
– Угу.
– Если бы тебе, Дзиро, уже исполнилось двадцать лет, я бы ни слова не сказал против. Да хоть бы и возражал, все равно ничего бы не изменилось. Дети избирают тот образ жизни, представление о котором было сформировано у них родителями. И если они, вырастая, начинают жить недостойно, винить в этом надо родителей. Но тогда уже поздно пытаться что-либо изменить. Таков мой взгляд на воспитание человека.
Сын молча слушал.
– Тебе, Дзиро, только четырнадцать лет. Твое воспитание еще не закончено. Но, обдумав ситуацию, я все же решил одобрить твой выбор жизненного пути. Хочу, чтобы ты понял, что твое поступление в школу сумо не прервет наших семейных отношений. Ты еще долго будешь ощущать связь со мной и матерью, как бы далеко ни находился.
Я окинул сына внимательным взглядом. Дзиро, широко раскрыв глаза, смотрел на меня несколько озадаченно.
– Понятно.
– Видишь ли, сын, я не сомневаюсь в тебе. Но ведь среди борцов сумо есть такие великаны, просто чудовища какие-то. Сможешь ли ты выдержать? Уверен ли ты в себе?
– Уверен.
В ответ я, кажется, улыбнулся, а может быть, и нет – точно не помню. Дзиро сидел потупившись.
С той поры мир Акико вращался преимущественно вокруг Дзиро. Визиты к ояката, переговоры с тренерами – с рассвета и до заката ее день был заполнен разными делами, связанными с Дзиро. После окончания второго класса средней школы он было поступил уже в школу сумо, однако по указанию комитета народного образования ему пришлось вернуться домой. Вполне резонно комитет рекомендовал Дзиро до получения обязательного образования оставаться с родителями. Поэтому в школу сумо он пошел через год после окончания средней школы.
* * *
Что такое толчея в отделе игрушек универмага, весь кошмар ее, обычно связанный с преддверием Нового года, можно понять, лишь испытав это на себе. С портфелем в правой руке и ведя пятилетнюю Миэко в левой, я лавировал в людском водовороте. От страшной усталости глаза застилала пелена. Дело происходило три года спустя после поступления Дзиро в школу сумо, вечером в канун Нового года, часа за два до закрытия универмага. «Эти люди, нахлынувшие в универмаг и пытающиеся купить игрушки в такое время, кажется, сами себе не принадлежат. И все же здесь, наверное, нет человека, который бы настолько не принадлежал себе, как я», – размышлял я, решив во что бы то ни стало справиться с нелегкой задачей: из множества игрушек выбрать куклу «Рика-тян», о которой мечтала Миэко. Недовольная тем, что нельзя взять кукол в руки и поближе рассмотреть их, растерявшаяся от изобилия игрушек, дочка никак не могла на чем-то остановиться. Попросить дорогую куклу она побаивалась, поэтому на мои вопросы отвечала все более нерешительно. Но что совершенно взвинчивало мне нервы – так это Ёсиэ, с безучастным видом стоявшая в стороне от сутолоки. Она держалась в отдалении, и, чтобы позвать ее, приходилось громко кричать. Когда же я спрашивал совета, Ёсиэ не удосуживалась ответить. Хотя она была довольно далеко, сразу же бросалась в глаза поразительная бледность ее лица. На ней было замшевое коричневое пальто, туго затянутое поясом. Его складки казались черными. Это пальто из мягкой козловой замши, сшитое по последней моде, еще более подчеркивало ее отчужденность. На личике, обрамленном густыми, пышными волосами, застыла между бровями глубокая складка. Глаза, прежде так выделявшиеся на лице, теперь словно устали смотреть на окружающий мир, и их выражение накладывало печать безжизненности на весь ее облик. Щеки, еще полгода назад пухлые и округлые, опали, черты лица обострились, стали резче, и прежняя миловидность исчезла.
По совету одного бизнесмена я затеял издание журнала. Но чтобы организовать дело, не хватало капитала. Этот человек заинтересовался моими планами издавать журнал 0здоровье и предложил создать самостоятельное издательство. Собственно говоря, такого же рода задумка была у меня, еще когда я работал главным редактором, однако на том месте претворить в жизнь мой план оказалось не так просто. К тому же из-за длительной забастовки в издательстве его работники разбрелись кто куда, да и сам я уволился. После того же, как я с трудом подыскал человек десять сотрудников и открыл свое издательство, этот делец быстро умыл руки, заявив, что обеспечивать меня капиталом не может. Раньше я имел дело только с обычными людьми и теперь был совершенно ошеломлен. Я впервые столкнулся с породой людей, именуемых дельцами. Однако позволить себе долго пребывать в растерянности я не мог. Застоя в делах нельзя было допустить хотя бы ради приглашенных мной сотрудников. Я владел домом в Кинута, район Сэтагая. Дом был небольшой, однако выстроен по моему проекту таким образом, что каждый из членов семьи имел отдельную светлую комнату. Кроме того, имелись гостиная, большой холл, где я мог принимать посетителей, не беспокоя домочадцев, а также мой кабинет. Всего шесть комнат. И вот для того, чтобы собрать необходимую сумму денег, у меня не оказалось иного выхода, как заложить дом.
Я еще не выплатил полностью ссуду, взятую в банке для строительства дома, и, заложив дом в другом банке, получил заем в двадцать миллионов иен. Прибавив к этой сумме еще двадцать миллионов, собранных по подписке, я отважился начать издание журнала. Но было совершенно очевидно, что этого капитала недостаточно, и я постоянно находился в отчаянном положении из-за нехватки средств. Нарушение налаженного ритма жизни сказалось и на быте моих семей, благополучие которых до сих пор мне удавалось поддерживать.
При знакомстве с ёсиэ я сразу же объявил, что жену ни в коем случае не оставлю. Она тоже вроде бы не стремилась вытеснить жену, занять ее место. Ёсиэ сама больше, чем я, заботилась о том, чтобы семьи не знали о существовании друг друга. «Мужчина может иметь две и даже три семьи. Таким уж создал его всевышний», – рассуждал я и с выглядевшим со стороны несколько комичным рвением курсировал от одной семьи к другой. Ночевать у Ёсиэ я не оставался, а когда собирался уходить, все время был начеку, чтобы не сказать «иду домой». Мы условились с Ёсиэ встречаться в неделю три раза, и моя пунктуальность помогала сохранять ее душевное равновесие.
Когда я оказался в затруднительном положении с деньгами, наш уговор стал нарушаться, а вскоре я и вовсе не мог его выполнять. Жизнь моя становилась все более беспорядочной, и Ёсиэ постоянно нервничала, напрасно ожидая меня. Дела с оборотом капитала наладились только через два года.
«У любого могут наступить тяжелые времена. Главное, чтобы они не затягивались», – твердил я как дурак, и, когда удалось пережить невзгоды, я, признаться, испытал безумную радость.
Жизнь стабилизировалась. Акико вроде успокоилась, однако раны, полученные Ёсиэ, так легко не заживали. Прежде, когда окружающие пытались уязвить Ёсиэ словами или отношением, намекая на ее положение незаконной жены, она еще была в состоянии это вынести. Теперь все смущало, волновало ее, вызывало тревогу. Ёсиэ стала недоверчивой, открыто высказывала недовольство, считала меня источником своих несчастий. А ведь моя любовь к Ёсиэ со времени нашей первой встречи была вызвана стремлением поддержать ее. Тогда двадцатидвухлетняя Ёсиэ, потерпев неудачу в браке, только что разошлась с молодым американцем. Благодаря мне она опубликовала в еженедельном журнале свои записки. С этого знакомства началась наша любовь. Ёсиэ обладала многими достоинствами, чтобы вызывать чувство любви. Она была по-детски простодушна и доверчива, имела гладкую и нежную кожу. Однажды в начале нашего знакомства Ёсиэ заставила меня прождать более часа. После некоторого колебания я отважился позвонить к ней домой. Ее мать отнеслась ко мне с полным доверием.
– Простите, но она уже более двух часов назад покинула дом. Была такая веселая, когда выходила.
Мне пришло в голову, что, может, Ёсиэ решила обмануть мать, сделав вид, будто идет на вечеринку. Мать меня совсем не знала, и ее откровенное «такая веселая» было для меня полной неожиданностью. Все же мне это понравилось. Я до сих пор не понимаю, как ёсиэ более часа просидела тогда недалеко от меня, а я не узнал ее. Правда, она по-новому уложила волосы, высоко подняла их и стянула в узел, открыв обычно спрятанные под волосами щеки. Лицо стало узким, и внешность изменилась до неузнаваемости. Ёсиэ вела себя как ни в чем не бывало, но мне казалось, что она нуждается в утешении, чтобы пережить утрату мужа-американца. Став моей возлюбленной, она вся излучала безграничную радость. Я тоже чувствовал, что никогда не смогу уйти от сияющих, наполненных светом глаз Ёсиэ. Целый год мы встречались украдкой, сторонясь чужих взглядов, но в конце концов оба устали от таких свиданий. Я начал ходить в ее квартиру в Касумитё района Минатому. Ее маленькая квартирка, купленная родителями, когда Есиэ вышла замуж за американца, состояла из двух комнат со столовой и кухней. Я встретился с родителями Ёсиэ и рассказал им о наших отношениях. Естественно, они решительно воспротивились нашему союзу, однако в конце-концов им пришлось уступить, и они смирились. Против наших отношений были, разумеется, братья и сестры Ёсиэ. Они даже пытались нас преследовать, но Ёсиэ не испугалась. Однажды старшая сестра Ёсиэ, намереваясь нас разлучить, хотела позвонить Акико. Ёсиэ с сумасшедшей яростью набросилась на нее:
– Если ты это сделаешь, я покончу с собой перед твоим домом!
Она же, когда решилась родить Миэко, настояла, чтобы я не оформлял документы о своем отцовстве.
– Не хочу разрушать твою семью, а дочь воспитаю сама, под моей фамилией.
В то время она прочла роман одной известной английской писательницы, сочувственно описывающей женщину с подобной судьбой, и нашла в нем поддержку. Ёсиэ но принадлежала к числу особ, соглашающихся пребывать в качестве наложницы или даже просто на вторых ролях. Что бы там ни говорили окружающие, она утверждала себя как женщина, живущая настоящей любовью, и ее желание иметь ребенка – воплощение этой любви – было вполне естественно. Ёсиэ самоутверждалась посредством любви, и лишь ею она оправдывала существование дочери. Я же, думая об отчуждении, на которое Ёсиэ, а еще в большей степени ребенок обречены в нашем обществе, но то чтобы страдал, а испытывал гнетущую тоску. Предать любовь Ёсиэ я не мог и только спрашивал себя – хватит ли мне мужества? Я любил Ёсиэ и не хотел с ней расставаться. У меня не было никакого права запретить ей иметь ребенка. Отныне я должен был растить его и всю жизнь оберегать, иного выхода не было.
Вместе с тем я не мог нанести удар Акико, разрушить нашу семью. Моей целью стало поддержание благополучия обеих семей.
Теперь я бы так не поступил и, возможно, расстался бы с Ёсиэ. Я, конечно, не стал вдруг человеком, способным легко пойти на разрыв. Моя любовь к Ёсиэ не поблекла. Но сейчас, когда есть Миэко, я понял, что до рождения дочери, как бы сильно ни любил я Ёсиэ, я мог бы с ней расстаться.
Вынашивая под сердцем Миэко, Ёсиэ была безоблачно счастлива, улыбка почти не сходила, с ее лица. Три раза в неделю я навещал ее, а вечером, как бы ни было поздно, она, с огромным животом, шла провожать меня и даже бралась ловить такси.
– Ну пока! – Она поворачивала ко мне сияющее улыбкой лицо. Казалось, что никогда, ни при каких обстоятельствах не изменится выражение ее глаз, устремленных на меня с безграничным доверием.
Но когда настало время рожать, меня рядом с ней не оказалось. Я примчался в родильный дом, когда Ёсиэ уже отвезли в родильное отделение и роды уже начались. Они, по-видимому, были трудные. Из палаты торопливо, с озабоченным видом выбегали и вновь вбегали туда медсестры. Я стоял рядом, и до меня доносились распоряжения сестры-акушерки.
– Пропустите сюда мужа! – донесся срывающийся на крик голос Ёсиэ.
Через час с лишним ее перевезли в палату. Из-за красных пятен, покрывших лицо, Ёсиэ казалась неузнаваемой. Так как она родила вопреки воле родных, никто из них даже не навестил ее, чтобы помочь после родов. Несмотря на это, в палате Ёсиэ царила праздничная атмосфера. За исключением появившейся на свет девочки, ее мир был заполнен мной одним. И видя, как она счастлива, как безгранично мне верит, я любил ее еще сильнее.
До тех пор пока Миэко не исполнилось три года, жизненные бури миновали нас, но затем в моих делах начались трудности. И лишь благодаря Ёсиэ, настоявшей на том, чтобы заложить ее квартиру, мое издательство было спасено от банкротства. Кризисное положение сохранялось еще в течение года, после чего наконец дела вошли в нормальную колею. Казалось, что я смогу наладить нашу жизнь по-прежнему. Однако теперь Есиэ начала сомневаться в моей любви.
Когда издательские дела зашли в тупик, привычный ритм моей жизни нарушился. Для нормального образа Жизни не стало хватать времени. Ёсиэ тоже понимала, что мне трудно, что работа фактически поглощает все мое время. Именно поэтому она искренне ценила те крохи свободного времени, которые мне удавалось выкроить для нее. Но я был глух к ее переживаниям. А ведь достаточно было бы окликнуть ее, нежно обнять. Да и не обнять даже, а просто ласково позвать: «Ёсиэ!» Я не придавал этому значения и ничего не замечал. Впрочем, если бы и заметил, вряд ли бы смог что-нибудь сделать, находясь в таком состоянии, когда днем и ночью из головы не выходили денежные проблемы. Обычные человеческие радости отдалились от меня.
1 2 3 4 5 6 7