А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Санча бросилась к нему, вцепилась в камзол. Хью покачнулся и едва не упал – ноги были как ватные. Он прижал ее к себе, и волна радости и облегчения захлестнула его. Ни он, ни она не могли говорить – они просто стояли, обнимая друг друга дрожащими руками.
Вдруг Санча испуганно подняла голову; глаза ее округлились, лицо побелело.
– Там еще один, – выдохнула она.
– Ах тот! – пробормотал Хью. – Думаю, он мертв.
Санча вновь бессильно припала к нему и только тут почувствовала, что его рубаха пропитана кровью.
– Ты ранен! – вскрикнула она, пытаясь увидеть, куда он ранен и опасно ли.
Хью поймал ее руки.
– Не бойся, рана не смертельная, – сказал он и погладил ее по щеке, дрожащему подбородку. – А ты не ранена?
Она отрицательно замотала головой и, вновь упав ему на грудь, расплакалась.
Она упорно не отвечала на его расспросы, и Хью оставил бесполезные попытки узнать, что произошло. Потом внутри ее словно прорвалась плотина, и слова хлынули потоком. Не переставая плакать, Санча рассказала ему все. О том, как нашла в ризнице его донесение, как подслушала его разговор с Гилбертом.
– Ты отказался предупредить их об опасности, грозящей Мадам! Ты готов был позволить Нортумберленду похитить ее, вновь разбить ее сердце!
Она рассказала, как решила, что отец Антонио – шпион Болинброка. О многом они говорили в эти минуты. Наконец Санча призналась, ожидая вспышки его гнева:
– Я заплатила бродячему торговцу, чтобы он доставил Мадам письмо.
– Ты отдала ему свое обручальное кольцо? – догадался Хью.
Она кивнула с несчастным видом и – словно в свою защиту – сказала со слезами в голосе:
– Я не могла допустить, чтобы Мадам причинили зло. – Санча закашлялась – горло еще саднило после того, как Экстон едва не задушил ее. Отдышавшись, она добавила: – Когда Ги подошел ко мне в зале перед танцами и сунул в руку кольцо, он сказал, что это Мадам посылает мне его. Что она не верит бродячему торговцу. Что должна сама услышать все от меня. – Санча снова закашлялась. – Он! – воскликнула она, справившись с приступом кашля, и показала рукой на безжизненную темную фигуру, распростертую на полу. – Он убил Ричарда! Он отрезал ему голову! Голову Ричарда! И сунул ее в грязный мешок!
Хью поддерживал жену, слушая ее плач, слушая ее рассказ. Наконец он решил, что услышал достаточно. Остальное он знает сам. Теперь он размышлял, что следует предпринять. Еще было время замести следы и вернуться в Эвистоун, а Нортумберленд и Суинфорд пусть дерутся из-за маленькой королевы. Первым делом следует вытащить кинжал из груди Экстона. «Очевидно, что тела рано или поздно обнаружат, – рассуждал он, – но даже в этом случае подозрение падет на Нортумберленда – кому как не ему желать их смерти?»
Рассуждая так, он снял руки Санчи со своих плеч и, тяжело ступая, подошел к Экстону. Секунду он постоял над недвижным телом, потом наклонился, выдернул кинжал и, обтерев его о рукав мертвеца, сунул в ножны на поясе. Последний раз бросил взгляд на отвратительное, изрытое оспой лицо, отвалившуюся челюсть и вернулся к Санче. Она стояла, обхватив себя руками и вся дрожа.
– Я потеряла туфельку, – пожаловалась она.
– Где? – озабоченно спросил Хью и принялся шарить в темноте. Ничего не найдя, он вернулся к ней и положил руки ей на плечи. – Не огорчайся, наденешь другие туфельки. Нам необходимо поскорее вернуться в Эвистоун. Мы снова вместе, и мне больше нечего желать.
Он продолжал говорить, но Санча прервала его уверения в любви и обещания защищать ее:
– Я не могу ехать с тобой! Я должна предупредить Мадам! О, неужели ты не понимаешь! Нельзя допустить, чтобы она попала в лапы Нортумберленду!
Ее слова подействовали на Хью как холодный душ. Как она могла говорить подобные вещи? Неужели она не знает, что на карту поставлена ее жизнь? Суинфорд убьет ее, если узнает, что она не повредилась умом, а вполне здорова, а он, Хью, за свое отступничество заплатит жизнью или по меньшей мере лишится Эвистоуна. Все в нем кипело, рвалось вылиться наружу упреками.
– Успокойся! – резко сказал он. – Ты сама не знаешь, что говоришь.
– Знаю, – упрямо ответила Санча, ища в темноте потерянную туфельку. – Я собираюсь предупредить Мадам!
Он схватил ее за руку и, дернув, повернул к себе лицом.
– Ты соображаешь хоть что-нибудь?! Неужели ты думаешь, что Суинфорд позволит тебе увидеться с ней?
– Я так не думаю, но найду способ предупредить ее. Пойду к своему дяде, графу де Северье! Он выслушает меня и придумает, как помочь Мадам!
– Ты поедешь в Эвистоун.
– Нет! Я поклялась!
– Что? Поклялась навсегда оставаться фрейлиной? – с сарказмом воскликнул Хью.
– Да, поклялась в верности Мадам! Поклялась перед Богом! Или ты считаешь, что раз я женщина, то могу не следовать своей клятве? Что она ничего не стоит?
– Ты можешь погибнуть! Я этого не допущу!
Санча попыталась освободиться. Он взял ее за руку и в отчаянии воскликнул:
– Как ты не понимаешь, ведь я люблю тебя!
– Не меня ты любишь! Нет! Единственное, что тебе дорого, – это Эвистоун! – зло крикнула она в ответ. – Неужели графский титул так много значит для тебя, что ты позволишь погибнуть невинным людям? – Какое-то мгновение Санча ожидала, что он ударит ее, но когда этого не произошло, сказала: – Я собираюсь предупредить Мадам, и ты не остановишь меня.
– Остановлю, это в моих силах.
– Нет! Не иначе, как убив меня! Это ты хочешь сделать?
– Ты веришь, что я убью тебя? – Он был поражен. – Ради тебя я не пожалею жизни – в этом ты только что могла убедиться! – гневно воскликнул он. В ярости Хью выхватил кинжал и неожиданно сунул ей в руку. – Возьми, – сказал он, ударяя себя в грудь, – если я столь отвратителен тебе, убей меня! Я не хочу жить без тебя!
Санча смотрела на его лицо, едва различимое в темноте; губы ее задрожали. Она громко всхлипнула, уронила кинжал и, закрыв лицо руками, отвернулась, не желая показывать ему своих слез.
Хью присел и стал шарить по полу в поисках кинжала. Вдруг от двери донесся непонятный шум. Хью мгновенно вскочил.
– Милорд? – позвал Мартин неуверенно, вглядываясь в бездыханную фигуру на полу. – Вы живы?
– Да, – ответил Хью. Он вложил кинжал в ножны и оглянулся на Санчу.
Она продолжала плакать.
Мартин услышал ее рыдания, увидел, как сотрясаются ее плечи. Недоумевая, он посмотрел на Хью.
Хью только пожал плечами.
Мартин не стал ни о чем расспрашивать. Он постоял, поглядел на труп, стараясь разобрать в темноте, кто это.
– Там, снаружи, еще один, – сказал он. – Мертвый. – Он шагнул, споткнулся обо что-то, нагнулся и воскликнул: – Туфелька!
Хью взял у него туфельку и спросил:
– Как ты отыскал меня?
– Паромщик надоумил. Он все примечает. Я поехал, куда он показал, а там, где от дороги отходит тропа, увидел свежие следы.
– Молодец. Приведи лошадей. И еще: их лошадей отвяжи и прогони в лес.
Когда они опять остались одни, немного успокоившаяся Санча выхватила у Хью туфельку.
– Тебе придется посадить меня под замок, – сказала она с холодной яростью, надевая сырую туфельку на ногу. – Иначе я сбегу! Вернусь во Францию, даже если придется идти пешком! Я всем на свете расскажу, какое зло содеяли со мной англичане! Пусть все узнают правду.
– В таком случае я лучше посажу тебя под замок, – сказал Хью и, развернув жену за плечи, подтолкнул к двери в коридор.
Она резко обернулась, сняла с пальца кольцо с рубином и швырнула в него.
– Я тебе не жена! Я всегда была только пленницей!
В мертвой тишине Хью искал кольцо. Наконец он поднял его, сунул в карман и повел Санчу наружу. Когда появился Мартин с лошадьми, Хью подсадил ее в седло и они поехали к дороге.
В конце узкой извилистой тропы Хью повернул коня направо. Мартин нерешительно окликнул своего господина:
– Милорд, нам в другую сторону, там – юг.
– Туда мы и едем, в аббатство святого Болдуина, – ответил Хью и решительно сжал губы.
Глаза Санчи расширились от удивления. Она ничего не сказала, но в душе поняла, что победила. Она хорошо понимала, чего Хью стоило наступить на горло своей гордости и честолюбию.
Остаток пути они проделали молча; каждый был погружен в свои мысли. Снова прошел дождь и вымочил их до нитки, потом поднялся ветер, горестно завыл в ветвях над их головами и разогнал тучи – небо очистилось.
Мокрые и продрогшие достигли они наконец аббатства святого Болдуина. Монах, стороживший у въездной башни, отнес записку Хью.
Вот что, в частности, говорилось в ней:
«Я не вправе открывать имени дамы. Могу лишь сообщить, что она – родственница графа де Северье и прибыла по делу чрезвычайной важности» .
Монах воротился с примечательной быстротой, распахнул ворота, и всадники въехали в темный двор. У резиденции епископа их уже поджидал слуга с фонарем.
Хью взял Санчу за талию и ссадил с лошади. Стоя между своим конем и ее лошадью, он положил руки ей на плечи. Торопливо, словно боясь, что другого случая не представится, он заговорил хриплым от волнения голосом:
– Я люблю тебя больше, чем могу выразить словами. Прошу тебя лишь об одном: не вспоминай обо мне плохо.
Его признание в любви, голос, исполненный горячей страсти, разрывали ей сердце. В напряженной тишине она боролась с желанием броситься ему на шею и умолять простить ее. Потом с мучительным вздохом Санча выдернула свои пальцы из его ладони и побежала на слабый свет фонаря.
Санчу и последовавшего за ней Хью встретил монах, который провел их в небольшую гостиную, убранную сарацинскими коврами. Слуга зажигал свечи в канделябрах; в камине пылал вновь разожженный огонь; из смежной с гостиной комнаты доносился торопливый шорох.
Наконец появился Арно де Северье, одетый в отороченный мехом халат. Вид у него был заспанный, глаза щурились от яркого света, взъерошенные волосы делали его немного смешным. Разглядев, что перед ним его племянница, он раскрыл рот от изумления. Француз стоял, переводя взгляд с девушки с растрепанными волосами, в мятом мокром платье на молодого человека, у которого под распахнутым камзолом виднелась окровавленная рубаха.
– Господи милосердный, – заикаясь проговорил он. – Доминик! Как ты здесь очутилась? Боже! Но ты же… как твоя болезнь?
– Причиною моей болезни была опийная микстура и ложь. Они хотели заставить меня молчать, не дать рассказать всю правду Мадам, вам, дядя, и всем на свете. – Взволнованный рассказ Санчи о страшной картине, свидетельницей которой она стала в Виндзоре, поверг де Северье в ужас.
Хью опустился в кресло, почувствовав невероятную усталость. Он сидел, стараясь не думать о боли, вполуха слушая быструю речь Санчи и не понимая ни слова. Голова его была откинута, глаза закрыты.
Послышались оживленные женские голоса и шорох шелка. В комнате появилось несколько женщин. С радостными криками они бросились обнимать Санчу и мгновение спустя повели ее к двери.
Хью насторожился. Он смотрел, как уводят его жену, потом нерешительно подался вперед, словно собираясь встать. Ему пришло в голову, что он никогда больше не увидит ее. Но он не знал, какими еще словами можно удержать ее, заставить остаться с ним. И, поняв бесполезность дальнейших усилий, снова откинулся на спинку кресла.
А она даже не бросила на него прощального взгляда. Резкая, жгучая боль пронзила ему грудь. Не почувствуй он, как вновь из раны на плече потекла кровь, то решил бы, что у него разрывается сердце.
23
– Пусть Божья кара обрушится на меня, если я говорю неправду, – обратился де Северье к Хью, после того как женщины ушли. – Суинфорд одурачил меня. Я не подозревал о его предательстве.
Он принялся расхаживать по комнате. Выражение его лица, на которое наложила свою печать разгульная жизнь, поминутно менялось, отражая разнообразные чувства: скорбь, вину, печаль, горечь. Порой его глаза увлажнялись слезами, а голос прерывался. Несмотря на столь глубокие переживания или по причине их, Хью не очень верил в его искренность.
– Доминик будет в безопасности, никто не найдет ее среди женщин моей свиты, – сказал де Северье решительно и добавил, что его племянница станет большим утешением для Мадам на обратном пути во Францию. – Для такого нежного возраста Мадам слишком много пережила. Иногда она отказывается есть, не может спать. Я боюсь за ее здоровье, за ее рассудок, вы понимаете меня?
В жарко натопленной комнате плечо Хью разболелось еще сильней. Де Северье, заметив, что он морщится от боли, спросил, не послать ли слугу за епископским лекарем. Хью ответил отказом.
Из-за двери доносился слабый звук веселых женских голосов. Де Северье снова заговорил о племяннице:
– Вся вина за то, что случилось с Доминик, лежит на мне. Бедное дитя, ей пришлось столько испытать. Клянусь честью рода де Северье, как только она вернется во дворец короля, все изменится, я приложу к этому все силы. Я в большом долгу перед вами, месье, и готов вознаградить вас за все, что вы для нее сделали.
– Я не искал награды. Единственное, чего я хочу, – это чтобы вы поклялись оградить ее от опасностей, которые могут подстерегать ее в будущем.
– В этом я искренне вам клянусь. Я буду защищать ее, хотя бы это стоило мне жизни, – напыщенно произнес француз. Помолчав немного, де Северье снова спросил: – Не позволите ли послать за кем-нибудь, чтобы занялись вашей раной?
– Нет, – ответил Хью, поднимаясь. От сделанного усилия у него зашумело в ушах. – Мне предстоит долгий путь. Хочу попросить вас об одном одолжении. Не найдется ли у вас бумага и перо?
– Ну конечно. – Де Северье сделал знак маленькому бледнолицему слуге, который неслышно, как призрак, мгновенно встал со стула в углу и принес письменные принадлежности.
Хью с трудом подошел к столу, сел и спросил:
– Какого папу признает ваш король?
– Его святейшество Бенедикта, – ответил де Северье.
Хью принялся писать, быстро водя пером по бумаге. Закончив, он просмотрел написанное, не слишком уверенный в своем латинском, и протянул письмо де Северье.
– Удовлетворит ли это вашу курию?
Де Северье быстро пробежал глазами письмо. Подвижное его лицо выдавало все, что он в этот момент чувствовал. Он поднял голову и сказал:
– Несомненно, удовлетворит. Не предвижу никаких осложнений, и просьба расторгнуть брак будет удовлетворена. Это благородный поступок, месье. Теперь Доминик сможет снова выйти замуж. Вы уверены, что не желаете какого-либо вознаграждения?
– Уверен, – твердо ответил Хью. В движениях его появилась решимость, лицо стало бесстрастным. Он желал только одного – поскорее уйти. Оставался еще Суинфорд. Хью ничего не сказал ни о намерении Нортумберленда похитить королеву, ни о засаде, которая готовилась далеко отсюда, на юге. Он не мог заставить себя довериться де Северье.
У двери Хью остановился.
– Есть еще одно, что вы могли бы для меня сделать, – сказал он, шаря в кармане камзола в поисках кольца.
Наконец он нашел его, поглядел на кроваво-красный камень долгим взглядом, словно в чем-то сомневался, и протянул кольцо де Северье.
– Со временем у Доминик будет много прекрасных драгоценностей, больше, чем я мог бы надеяться предложить ей. Но этот рубин не похож на другие, его цвет глубок и чист. Передайте его ей от меня.
Мартин ждал во дворе, держа лошадей под уздцы.
– Куда теперь, в Эвистоун? – спросил он, передавая Хью поводья его вороного.
– Сперва мы должны посетить еще одно место – Челфордский монастырь.
– Челфордский? – удивился Мартин, поворачивая своего гнедого коня и направляясь за Хью к воротам.
– Да, я все расскажу по дороге.
Небо постепенно светлело. Мартин слушал, что ему говорил Хью. Наконец он покачал головой и спросил:
– Как вы полагаете, что теперь произойдет?
– Кто может сказать? – пробормотал Хью и сунул руку в карман камзола за ключами, которые передал ему Гилберт. Ключи были большие, и он нашел их сразу.
– Держи, они теперь твои.
Мартин поймал брошенные ему ключи.
– Что это?
– Ключи от Обри. Ты будешь там управляющим, по крайней мере до тех пор, пока я смогу балансировать между Нортумберлендом и Суинфордом.
Они ехали не торопясь: времени у них было достаточно. Челфордский монастырь находился всего в четырех лигах к востоку, и Хью намеревался дожидаться там де Северье, ибо решил, что должен взглянуть на Санчу в последний раз, хотя бы издалека. Конечно, это было глупо. Ведь надеяться было не на что, и эта встреча не могла принести ему ничего, кроме новой боли.
Их путь пролегал через деревушку, называвшуюся Фоули. Уже в столь ранний час там кипела деловая жизнь, раздавались крики купцов и скрип колес многочисленных повозок с товаром. Такое же оживление царило и на деревенском рынке. Мужчины и женщины суетились у лавок, открывая их и раскладывая товар; опьяняющий запах еды, готовившейся на открытом огне, плыл в редеющем тумане.
Мартин соскочил с лошади и отправился раздобыть чего-нибудь съестного. Хью остался с лошадьми. Когда Мартин вернулся, Хью спал. Мартин принес хлеба, кусок сыра и небольшой мех вина. Хью промыл вином рану, остальное они выпили.
В стенах Челфордского монастыря всадники увидели больше солдат Суинфорда, чем монахинь, и, пожалуй, еще больше – собак и кошек. Рыжебородый, со шрамом на лице солдат, охранявший двери покоев настоятельницы, подозрительно оглядел Хью, потребовавшего пропустить его к Томасу Суинфорду.
Суинфорд, когда ему доложили о молодом дворянине, желающем говорить с ним, вышел на порог своей комнаты. Увидев Хью, он страшно удивился, поспешил внутрь покоев и велел быстрей проводить молодого человека к нему.
– О Боже! – воскликнул Суинфорд. – Ну и вид у тебя – краше в гроб кладут!
– Я всю ночь провел в седле, – сказал Хью, опускаясь на обитую кожей скамью. Оглядев комнату, он увидел на противоположной стене сквозной орнамент из виноградных лоз и цветов, выточенный из камня; в отверстия орнамента видна была внутренность храма.
Слуга принес вино. На вопрос Суинфорда, отчего его рубаха в крови, Хью небрежно сказал, что был ранен копьем на турнире в Уоркворте, состоявшемся накануне. Пустяк, хотя и неприятный, потому что рана открылась от долгой скачки.
– У меня не было возможности снестись с вами, пришлось ехать самому, поскольку дело срочное, – объяснил он.
Хью коротко рассказал, как уехал из Уоркворта с одним лишь оруженосцем. Никто за ним не следил. По-видимому, Нортумберленд решил, что он отправился назад в Эвистоун. Затем поведал о замысле Нортумберленда похитить Изабеллу и перебить ее французский эскорт.
– Вы должны отложить отъезд королевы во Францию или, по крайней мере, задержать ее отъезд на юг.
Хью и Суинфорд еще разговаривали, когда появился слуга с известием, что прибыл представитель французского короля со свитой. Суинфорд вызвал капитана и нескольких сержантов, дал им указание собрать отряд в Пикеринге и отправиться по южной дороге, чтобы разгромить засаду.
– Мне нужны пленные, – предупредил Суинфорд своих командиров, – такие, что смогут дать показания против тех, кто послал их.
А перед этим во дворе монастыря к Мартину, стоявшему с лошадьми, подошел слуга и направил к задним воротам:
– Велено сказать, чтобы вы ждали своего господина там.
Мартин посмотрел, куда показывал слуга. Позади храма располагался сад, во много раз больший, чем в Эвистоуне. Он взял лошадей под уздцы, собираясь идти, куда ему приказали, и в это время лай собак и крики часовых возвестили о прибытии французов. Мартин задержался, наблюдая за прибывшими, желая узнать, нет ли среди них жены его господина. Охваченный любопытством, он пробился в первые ряды зевак.
Санча появилась в группе придворных дам, одетая в шелковое платье и поверх него – в бархатный плащ с капюшоном. Фрейлины вышли из кареты, неотличимые одна от другой: почти не видно лиц под низко надвинутыми капюшонами, в руках подарки для маленькой королевы. Мимо толпы солдат и слуг, стоявших с разинутыми ртами, они направились к храму.
Когда Санча увидела в первых рядах зевак доброе и открытое лицо Мартина, она возблагодарила небо за то, что ее молитвы были услышаны. Поравнявшись с Мартином, она поймала его взгляд и как бы ненароком наклонила корзинку с серебряными флаконами духов, которую держала в руке. Один флакон упал.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29