А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Мадам хочет непременно видеть вас. Это вопрос жизни и смерти. Больше я ничего не могу вам сказать. Умоляю, не отказывайтесь.
– Нет-нет! – поспешно ответила Санча. – Я никогда не откажусь помочь Мадам.
У нее голова пошла кругом от его слов, сказанных по-французски и, конечно же, правдивых, поскольку они только подтверждали ее опасения. Но как она может отозваться на призыв Мадам? Как усыпить бдительность Хью и обмануть его? Он ей запретил даже говорить о Ричарде и Изабелле, глупо надеяться, что он разрешит ей помогать маленькой королеве. Изящно кружась под громкую навязчивую музыку, Санча объяснила партнеру свои затруднения. И тогда молодой человек, назвавшийся просто Ги, посоветовал, как ей поступить.
В стороне от танцующих де Энфранвиль толкнул локтем Хью, который обсуждал достоинства длинных луков с хмельным братом де Энфранвиля и несколькими молодыми племянниками Перси.
– У твоей жены появился поклонник, – хриплым голосом сказал он.
Хью оглянулся на танцующих, ожидая увидеть Симона де Лаке, который во все продолжение ужина не спускал глаз с его жены. Вместо этого он увидел незнакомого молодого человека среднего роста, хорошо сложенного, со вкусом одетого и смазливого, как девчонка. Глаза Хью вспыхнули.
– Похоже, это так, – ответил он и улыбнулся, хотя неожиданно почувствовал жгучую ревность и гнев.
– С кем это ты танцевала? – спросил он, когда Санча вернулась к столу.
– Со своим соотечественником, – ответила она, сияя улыбкой. Кольцо с рубином, спрятанное на груди, покалывало кожу, напоминая о том, что следует быть осторожной. – Было так приятно поговорить на родном языке, хоть и недолго.
– Кто он? Он представился как подобает?
– О да, он вел себя как настоящий рыцарь.
– Как его имя?
Санча с легким смущением взглянула на мужа и, пожав плечами, ответила:
– Не помню. Ты же не сердишься на меня из-за этого?
Хью язвительно усмехнулся:
– Мне кажется, ты танцевала с одним из трубадуров.
– Он дворянин, – сказала она уверенно, будто это и так было ясно, – и прекрасный танцор. Ты обратил внимание?
Хью вновь усмехнулся и, погладив согнутыми пальцами ее щеку, прошептал на ухо:
– С удовольствием бы переломал ему ноги, чтобы он больше никогда не смог танцевать.
– Ты нарочно так говоришь, чтобы поддразнить меня? – Санча принужденно засмеялась, но сердце у нее упало.
– Да, – согласился он. – И все же он мне не нравится, потому что я видел, как он смотрел на тебя.
Только через несколько часов Хью и Санча вернулись к себе. Гасти ждала их. Они поинтересовались, как она провела время, и Гасти сказала, что поужинала со слугами, но какой-то толстяк приставал к ней, поэтому она вернулась рано. Пока Гасти рассказывала, Санче, хотя ее руки и дрожали от волнения, удалось «найти» кольцо с рубином там, где оно, по ее словам, и находилось – в ее шкатулке. С облегчением она надела его на палец.
Поскольку отдельных помещений для всех слуг не хватило, некоторых поселили вместе с их господами. Кровати располагались в нишах, отделенные от комнаты занавесями. Самая большая ниша предназначалась благородным гостям, меньшие – слугам.
Хотя их кровать была размером побольше, чем у Гасти, но все же тесновата для двоих и коротковата для Хью. Однако они впервые за несколько дней могли лечь вместе, и его изобретательность вскоре нашла решение обеих проблем. Он был нежен и настойчив. Санча прижалась к нему, стремясь укрыться в его объятиях, забыть хотя бы на время, что должна действовать вопреки воле мужа и тайком от него.
У противоположной стены темной комнаты, в своей нише, Гасти слышала их шепот, их движения, звуки, не оставлявшие сомнений в том, чем они занимаются. Она тоже не спала, мечтая о Донеле, который не мог прийти к ней этой ночью. К тому же она была возбуждена путешествием и невиданной роскошью замка, а за дверью их комнаты не смолкая звучали шаги неугомонных гостей.
Гасти показалось, что она еще не успела уснуть, как громкий стук заставил ее вскочить с постели и, ошеломленную и всклокоченную, поспешить к двери. В комнату, словно бык, ворвался де Энфранвиль, одетый в кожаный камзол без рукавов и кожаные штаны. Со своим оглушительным голосом, высокий и толстый, он, казалось, заполнил всю комнату.
– Ради всего святого, неужели ты еще в постели! – загремел он.
Хью высунул из-за занавеса голову, потом, выпрыгнув из постели, снова появился, быстро задернув за собой полог, оберегая стыдливость Санчи, хотя де Энфранвиль успел заметить сверкнувшее нежное плечо.
– Если б сегодня я не собрался на потеху, то тоже провел бы ночь так же глупо! – Хохот де Энфранвиля сотряс комнату. – Господи! – фыркнул он. – Ты хоть не все силы растратил в постели?
Хью усмехнулся, взъерошил волосы.
– Силенок хватит. А в чем дело?
Гасти подала ему штаны, Хью прислонился плечом к стене и натянул их.
– Мы хотим устроить сегодня хорошую потасовку. Поедешь с нами?
– У меня нет с собой ни кольчуги, ни доспехов, – ответил Хью, завязывая тесемки на рубахе и украдкой зевая. – Да и лошади, подходящей для турнира, тоже нет, – добавил он, подошел к умывальнику, зачерпнул пригоршней воду и плеснул в лицо.
– У меня найдется все, что тебе нужно, – заверил де Энфранвиль. – Поезжай к моему брату. Этот Роберт, черт его дери, так пьян, что на ногах не стоит! Если у нас будет не хватать одного человека, эта грязная свинья де Лаке одержит верх, и тогда над нами будут смеяться до конца дней.
Хью дал согласие, иначе от де Энфранвиля было не отделаться.
– Разве так необходимо ехать с ними? – спросила Санча, когда он кончил одеваться. Она говорила искренне, без всякой задней мысли. Хотя, если он поедет на турнир, у нее появится возможность встретиться и поговорить с Ги. Санча, однако, не представляла, как Ги сможет найти ее. Особенно когда Хью сказал, что хочет, чтобы она пошла посмотреть на турнир вместе с сестрами де Энфранвиля.
– Боюсь, мне не стоит туда идти, – ответила Санча с постели. – Что, если тебя ранят? – Мне будет приятно, если ты придешь.
В конце концов Санча пообещала прийти, и, когда он, просунув голову за занавес, наклонился, чтобы поцеловать ее, она с готовностью подставила губы.
Как только Хью ушел, Санча поспешно встала. Но едва босые ноги коснулись пола, голова у нее закружилась и к горлу подкатила тошнота. Она вся дрожала, не в силах произнести ни слова. Гасти бросилась к ней с судном; с перепугу ей тоже чуть не стало плохо. Санчу рвало до тех пор, пока от спазмов у нее не заболело все внутри. Только когда ей полегчало, она заметила, что Гасти смотрит понимающим взглядом, и почувствовала неловкость. Но не своей наготы она застеснялась, а округлившегося и выступающего живота, который, к ее ужасу, казалось, еще больше вырос с вечера.
Санча, которая долго отказывалась верить очевидному, вдруг не выдержала. Слишком многое сразу навалилось на ее хрупкие плечи. Не обращая внимания на стоявшую с глупым видом Гасти, она упала на кровать и, уткнувшись лицом в ладони, горько зарыдала. Не то чтобы она не хотела ребенка, одно время она неустанно молила Бога, чтобы он послал ей дитя.
Но сейчас она не могла себе позволить думать о чем-то еще, кроме клятвы, данной маленькой Мадам. Не могла она оставить ее в беде, чего бы ей это ни стоило. Громадным усилием воли Санча взяла себя в руки и заставила Гасти поклясться, что та никому не скажет о происшедшем. Гасти можно было верить, потому что, несмотря на внушительный вид, она была богобоязлива и труслива в отличие от маленькой шустрой Алисы.
Сестры де Энфранвиля были очень приветливы с Санчей. Легкая беседа с ними развлекла и успокоила ее. Вместе с толпами людей из замка они не спеша направились к месту, где должен был состояться рыцарский турнир. По пути дамы миновали ярмарку, поразившую их разнообразием товара и всякими диковинами, и решили, что назавтра непременно вернутся туда.
У турнирной арены народу было вдесятеро больше, чем гостей в замке. Развевались флаги, блестели на солнце недавно возведенные трибуны для зрителей.
Перед началом рыцарских схваток юные оруженосцы состязались в метании копья. Пришпоривая лошадь, они мчались к вертящейся на шесте деревянной фигуре с тупым мечом и старались поразить ее в метку на груди. Если копье летело в сторону от метки, что случалось чаще всего, деревянная фигура, которую удар заставлял вертеться быстрее, вышибала их из седла на потеху публике.
Старшая из сестер де Энфранвиля отказалась карабкаться на трибуну.
– Это так высоко! И потом, вид у нее какой-то ненадежный, того и гляди развалится, – сказала она презрительно.
Санча и одна из младших сестер де Энфранвиля остались с ней и уселись в нижнем ряду.
– Здесь, по крайней мере, я чувствую землю под ногами, – сказала пожилая дама, удовлетворенно улыбаясь.
Медное солнце поднялось выше облаков, быстро летевших по сентябрьскому небу. Ощутимо пригревало; удушливые клубы пыли, поднятые копытами лошадей, ползли на трибуны.
У Санчи, еще не вполне пришедшей в себя после утреннего приступа дурноты, голова разболелась от пронзительных криков и смеха толпы. Начались поединки рыцарей, и Санча, заслонившись рукой от слепящего солнца, смотрела на поле.
Там два всадника в сверкающих латах летели навстречу друг другу. Вот они с лязгом и грохотом сшиблись на полном скаку, один всадник вылетел из седла и остался недвижно лежать на земле. Ему на помощь поспешили оруженосцы; зрители на трибуне взволнованно зашумели, некоторые вскочили на ноги. В этот момент Санча почувствовала, как кто-то тронул ее за плечо. Она обернулась и увидела Ги. Их глаза встретились лишь на мгновение. Он прошел дальше и остановился у палатки, торговавшей жареными орешками. Санча немного подождала, потом извинилась перед спутницами, предупредила, что скоро вернется, и присоединилась к нему.
– Завтра в полдень, – тихо сказал Ги. – Я буду ждать у западных ворот с лошадью для вас. Не опаздывайте. – Он едва заметно кивнул и исчез в толпе.
Под оглушительный рев трибун Санча вернулась на место, как раз к началу главного поединка. Она не могла разглядеть Хью среди всадников, которые скакали в тучах пыли, сверкая оружием и доспехами. Лишь когда все закончилось, она узнала, что рыцари де Энфранвиля одержали победу над противником.
Покрытые пылью и потом, победители собрались в шатре де Энфранвиля, чтобы отпраздновать свой триумф. С воплями ликования рыцари хлопали друг друга по плечам, по спине, вновь и вновь бурно переживая все перипетии схватки, в которой одолели рыцарей под предводительством де Лаке.
Освободившись от доспехов, Хью вышел к лошадям, привязанным позади шатра. Вдруг из-за спин лошадей выскользнул худенький паж, мальчик лет десяти-двенадцати, и тонким голоском пропищал:
– Будьте у соколиной башни, когда колокола зазвонят к вечерне, – и скрылся.
Хью не сомневался, что мальчишку послал Гилберт, и не испытывал большого желания идти на встречу. Тут откуда-то притащили бочонок вина, и, пока он не опустел, в шатре не смолкали громкие тосты и хвастливые речи.
21
Когда Хью поравнялся с храмом, гул колоколов, зазвонивших к вечерне, вспугнул стаю голубей, поднявшихся, трепеща крыльями, в розоватое вечереющее небо.
От шатров, раскинутых у турнирного поля, до башен было рукой подать. В этот день он уже проходил мимо трех высоких строений, после того как участников турнира благословили перед храмом. Путь лежал по лабиринту улочек и переулков позади храма, пустынных в этот час. Солнце еще касалось островерхих сланцевых крыш, но внизу уже было сумрачно. Тишину проулка нарушал только звук его шагов, отражавшийся эхом от отвесных каменных стен.
Достигнув места встречи, Хью осмотрелся и, никого не обнаружив, заглянул в двери одной из башен. Резкий запах перьев и птичьего помета ударил ему в ноздри, заставив поморщиться. В полутьме трудно было различить, сколько птиц, нахохлившись, сидели на жердочках, но ни сокольничего, ни своего брата он не увидел.
– Я здесь, – неожиданно раздался голос за спиной.
Хью вздрогнул и прыгнул вперед, резко повернулся, сжимая рукоятку ножа, и увидел брата. Гилберт стоял в тени у входа в башню.
– Ты чертовски напугал меня, – сказал Хью, отступая в тень.
– Я уж подумал, что ты не придешь.
– Могло быть и так. Чего ты хочешь?
– Мира, преуспеяния – того, что хотят все, – ответил Гилберт и, не дав Хью вставить слово, торопливо продолжил: – Погоди, послушай, что я скажу. Французы послали графа де Северье за королевой, женой Ричарда, чтобы отвезти ее назад во Францию. Сейчас они находятся в аббатстве святого Болдуина, недалеко от Челфордского монастыря. Но через два дня Томас Суинфорд передаст им дочь французского короля. Они отправятся на юг, и сопровождать их будут всего лишь двадцать солдат Болинброка и полдюжины французских рыцарей. У Хэвуда есть горбатый мост через Тайн. Там сорок солдат моего тестя устроят им засаду.
– Нет. Я не пойду на это. – Хью сделал шаг назад, словно собираясь уходить. Гилберт схватил его за руку:
– Ты хоть понимаешь, что произойдет, когда французы узнают, что их дорогую принцессу, завидную партию для любого претендента королевской крови, похитили? Об убийстве их придворных и рыцарей я уже не говорю.
Хью высвободил руку:
– Это означает войну. Но даже Нортумберленд не рискнет…
– О, еще как рискнет! Он хочет покончить с Генри Болинброком любым способом.
– Даже война с Францией его не испугает? – недоверчиво спросил Хью.
– Она ему только на руку. Генри очень сложно будет удержаться на троне, когда французы обрушат на него всю свою мощь, а Нортумберленд поднимет восстание у него в тылу. Гражданской войны не миновать, ведь Генри не уступит корону без драки. Пусть французы займут Кале, но, если Англия останется в руках Генри, он раздавит Нортумберленда. А тех из нас, кто уцелеет на поле брани, повесит или обезглавит.
– А как Уэльс? Что предпримет Оуэн Гендоуэр?
– Уэльс? – Герберт презрительно усмехнулся. – Валлийцы помогут Нортумберленду так же, как помогли Ричарду. Они как змея, разрубленная на куски, у них нет единства, а значит, и силы. Подумай об этом, брат. Ты можешь разделить судьбу каждого из нас. Нортумберленд призовет тебя под свои знамена. Тебе придется выбирать: сражаться на его стороне или умереть. Подумай об этом хорошенько, стоит ли овчинка выделки.
– Этого никогда не случится!
– Случится, вот увидишь!
– Тогда почему ты не предупредишь Суинфорда? Почему колеблешься? Ведь это ты хочешь отступиться от Нортумберленда.
– Неужели ты думаешь, что Суинфорд поверит мне, зятю своего врага? Тогда ты еще глупей, чем Уолтер!
– Не стану я ничего делать для тебя!
Гилберт поднял кулак, в котором что-то было зажато.
– На, бери!
– Что это?
– Ключи от Обри. Возьми их, черт тебя дери! Обри твое, дарю его тебе! Если придется предстать пред Высшим судом, по крайней мере, этого греха не будет на моей душе. Видит Бог, я не желаю тебе зла! – Гилберт повернулся, чтобы уйти, и, оглянувшись через плечо, добавил напоследок: – Хочу предупредить тебя, брат. Не выходи завтра на ристалище. Де Лаке зарится на Эвистоун и, судя по его словам, на твою жену тоже: обещает сделать ее вдовой.
Хью остался стоять в тени. Он подождал некоторое время, проверяя, не последует ли кто за Гилбертом, и только тогда отправился обратно в замок. Слова брата встревожили его, но он решил ничего не предпринимать. Игра была слишком опасной.
Позже, когда в своей комнате в гостевом крыле замка они с Санчей одевались к вечернему продолжению празднества, Санча заметила черно-лиловый синяк у него на боку. Она коснулась синяка пальцами, и Хью поморщился от боли. На ее вопрос он небрежно ответил:
– Думаю, ребро сломано, только и всего.
– Хорошо, не шея, – поддела его Санча и посмотрела сурово. Вернувшись с турнира, она несколько часов ждала, пока он наконец придет, теперь снова сидела и ждала, изредка поглядывая на него, когда он умоется и побреется.
Хью был молчалив и, казалось, чем-то озабочен. Санча забеспокоилась. А вдруг кто-то видел, как она разговаривала с Ги, и сказал ему?
Из зала доносился стук тарелок. Когда в комнату проник запах жареного мяса, Санчу опять стало мутить. Сейчас она не смогла бы проглотить и кусочка.
Когда заиграли музыканты, Хью повел ее танцевать. Через минуту он озабоченно спросил:
– Что с тобой?
– Ничего страшного, – как он и предвидел, ответила Санча, и Хью шепнул:
– Я знаю верное средство от этого «ничего».
– У тебя ведь ребро сломано, – напомнила она с досадой. Но это, казалось, только раззадорило его, и, касаясь губами ее уха, он прошептал:
– Так ведь только ребро.
За столом было не до игривых намеков – де Энфранвиль продолжал праздновать победу на рыцарском поединке. А позже, несмотря на все любовные речи, Хью уснул, едва его голова коснулась подушки.
Рано утром Хью выехал из ворот Уорквортского замка вместе с де Энфранвилем и его людьми. В городе, в шерстяных рядах, он нашел Мартина и до полудня, когда рынок закрылся, они торговали, хотя и не слишком успешно. Хью продал лишь половину шерсти, привезенной из Эвистоуна. Правда, удалось найти покупателей, фламандских купцов, и на остальную половину, но цена, которую они предложили, не очень устраивала Хью.
Де Энфранвиль тоже остался с непроданной шерстью.
– Пойдем со мной в «Трубу архангела». Там ты найдешь подходящих покупателей, – звал он Хью с собой. – Я торгую шерстью с двенадцати лет, так что научу тебя кое-каким хитростям.
До вечера было еще далеко, когда Хью и Мартин вошли следом за де Энфранвилем в таверну. Просторный главный зал с рядами длинных столов был почти пуст.
– Купцы обычно так рано не приходят, – объяснил хозяин таверны.
– Кроме Пьера Экстона, – возразила перезрелая толстуха-подавальщица.
– Ну и где ты видишь его, а, Лола? – с сарказмом спросил хозяин. Но это ничуть не смутило женщину.
– Сейчас не вижу, – ответила она, оглядывая зал. – Но обычно в это время он уже сидит тут.
В Хью проснулось любопытство.
– Экстон, говорите? Что же, он покупает шерсть?
– Этого я не знаю, – ответил хозяин. – Он все больше водится не с купцами, а с жонглерами и прочими бродягами. К тому же он расплатился и съехал, нынче утром съехал, еще не рассвело.
– Он был вашим постояльцем? – продолжал Хью расспросы.
– Ну да, и я очень рад, что он убрался. Платит-то он хорошо, да эта чертова зверюшка ворует все, что ни увидит, еще и людей кусает.
Толстуха сделала круглые глаза и закивала головой, подтверждая слова хозяина.
– Сущая бестия, эта обезьяна. Ювелиру чуть палец не отхватила!
– Лучше иди подай эль, – заворчал хозяин и, повернувшись к Хью, посоветовал: – Если хотите получить хорошую цену за свою шерсть, поговорите с Робертом Пакстоном из Лондона, он наверняка придет сегодня. Только попозже.
Но сейчас Хью больше интересовала обезьянка.
– Эта обезьянка, – спросил он, – чья она, не бродячего ли торговца?
– Точно, – откликнулась толстуха, обожавшая почесать языком. – Еще этот паренек-француз сказал, что ненавидит ее! – Тут кто-то закричал, чтобы она быстрей несла эль, и женщина поспешила на другой конец зала.
– Молодой француз? – обратился Хью к хозяину.
– Ну да, подручный Экстона. Помощник, как он его называл, – лукаво подмигнул хозяин. – Писаный красавчик!
Хью остался с де Энфранвилем и действительно выгодно продал шерсть, но удача меньше обрадовала его, чем он ожидал. Мысль, что Экстон, бродячий торговец и француз, «писаный красавчик», как назвал его хозяин таверны, действуют по приказу Суинфорда, что-то замыслившего, с каждой минутой беспокоила его все больше.
Если Экстон на самом деле шпион Суинфорда, то бродячий торговец – обычный курьер. Нет сомнения, он у Экстона не единственный, и все, что Экстону нужно было делать, это сидеть в Уоркворте, под самым носом у Нортумберленда, и ждать, как паук добычу. Затем он мог отослать информацию на юг с бродячим торговцем или с французом. Им и ехать далеко не надо, лишь до Челфордского монастыря, если верить Гилберту. Однако это не объясняет, зачем Экстону понадобилось приказывать своему смазливому помощнику ухаживать за Санчей. Или он не приказывал?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29