А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


С началом полнолуния наступила пора, которую Мора на ломаном немецком языке называла «герт монат», или «ячменный месяц», когда приступали к уборке ячменя и овса. Пожилой женщине доставляло удовольствие повторять народные приметы, и особенно своей иноземной госпоже. Чем они были таинственней и жутче, тем больше нравились Море, которая любила поразить черноглазую хозяйку-француженку такими, например, образчиками народной мудрости:
– В эту пору высыхают колодцы, собаки впадают в бешенство и проваливаются все мосты!
Но Санче вполне хватало реальной трагедии: смерти двух участников схватки с шотландцами. Не было гробов, но убитых тем не менее требовалось похоронить. Только на третий день, как их привезли привязанными к спинам лошадей, они наконец нашли последнее упокоение.
Призрачно-белая луна с недоумением взирала с небес на людей, в молчании сходящихся к храму.
Брат Малком отслужил мессу, и в воздухе поплыл протяжный гул колоколов. Дымок погашенных свечей поднимался, извиваясь, к стрельчатому своду. Санча стояла рядом с мужем близ алтаря, у гробов, наспех сколоченных из свежеструганых досок. Тяжелый запах тления и смолистый – дерева мешались с дымком свечей и курящегося ладана.
От этого одуряющего запаха у Санчи кружилась голова, ее подташнивало, хотелось поскорее выйти на свежий воздух.
Пока шли в туманном рассвете на кладбище, мужчины, несшие гробы, дважды останавливались и опускали свою ношу на землю. Наконец скорбная процессия прошла в кладбищенские ворота и направилась к холмикам свежевыкопанной земли.
Брат Малком, заглушая плач женщин, произнес молитвы на латыни. Потом все отправились назад под раздавшийся позади стук земли о крышки гробов.
Едва день вошел в привычное русло, в кухне, где женщины занимались резкой яблок для сушки, разнеслось: пришел бродячий торговец. Санча с Алисой были тут же и от нечего делать помогали резать яблоки и одновременно жевали ароматные ломтики. При первых возбужденных криках детей, принесших новость, все побросали работу и устремились вон из кухни.
Когда Санча услышала известие, которого ждала с таким нетерпением, ее охватила паника. План, тщательно продуманный, вдруг показался глупым и неисполнимым. Как ей удастся остаться с торговцем наедине, уговорить его принять вознаграждение и отнести письмо в монастырь? В воображении все казалось простым и легким, но вот настал момент приводить план в исполнение, и она почувствовала неуверенность, страх, сомнения.
– Пойдемте с нами, – позвала с улицы Алиса.
– Да-да, идемте, – присоединились к ней другие женщины.
– Нет, не сегодня, – отказалась Санча, стряхивая с фартука прилипшую яблочную кожуру. Едва женщины и расшалившиеся дети толпой устремились к выходу из сада, Санча вытерла руки о фартук, сняла его, бросила на стол и поспешила в спальню.
В полутемной из-за притворенных ставен спальне она достала шкатулку, украшенную драгоценными камнями, и высыпала содержимое на постель. Затем вынула письмо, спрятанное на дне шкатулки, быстро выбрала опаловую с сапфиром брошь, самую драгоценную свою вещь, и спрятала вместе с письмом в карман юбки. «Теперь, – подумала она, – надо попытаться поговорить с ним без свидетелей».
На ее счастье, Хью уехал с Мартином и Румолдом проверить, как идет жатва. Они должны были провести в полях весь день, и, ободренная этой мыслью, Санча резво сбежала вниз по ступеням.
Осторожно, как кошка, она выскользнула наружу. Безопасней всего был кружной путь: через не засевавшееся в этом году поле, потом по аллее и к рощице возле кладбища.
Из-под ног вылетали кузнечики, в нагретой солнцем траве играли серенады сонмы букашек. На опушке рощи Санча остановилась, чтобы оглядеться. Отсюда была видна гнедая лошадь торговца, которая паслась на лужайке, отгоняя хвостом назойливых слепней.
Санча медлила, не осмеливаясь выйти из тени деревьев на открытое место. Она стояла, в сотый раз повторяя слова, которые скажет этому ужасному маленькому человечку с обезьянкой на плече. Время шло. День был жаркий, даже ветерок, долетавший сюда, под деревья, был горячий. Тем не менее Санча чувствовала озноб. Она обхватила плечи руками и смотрела на тропу, щурясь от слепящего солнца.
Так она простояла час или больше, прежде чем увидела издалека подпрыгивающую над полуразрушенной оградой кладбища шляпу с пестрым пером. Постепенно появилась голова, плечи, а там и весь торговец с обезьянкой на плече, идущий своей странной, ныряющей походкой.
Подождав, когда он приблизится, Санча подняла руку и помахала ему. Бродячий торговец не сразу увидел поданный знак, но, когда она помахала вторично, закивал головой, показывая, что узнал ее.
Торговец подошел и почтительно дотронулся до шляпы, приветствуя Санчу.
– Да благословит вас Пресвятая Дева, миледи. Не желаете ли купить прекрасных кружев или иголок? – Из-под чудовищной шляпы на Санчу смотрели внимательные черные глаза.
– Нет, – ответила она высоким, вздрагивающим голосом. С каждым мгновением Санча чувствовала себя все неуверенней.
– Тогда, может быть, средство, чтобы молодой лорд не заглядывался на других девушек?
Санча отрицательно покачала головой.
– Ага, я знаю: вы решились купить замечательный ошейник для вашего милого белого котенка.
– Нет, мне ничего не нужно. Я… – запнулась она и начала снова – Помнится, вы говорили о Челфордском монастыре, о тамошних монахинях?
Он молча кивнул.
– Вы собираетесь в скором времени обратно в Челфорд?
– Конечно, вот только объеду здешние места.
– Тогда я хочу, чтобы вы отвезли мое письмо, – запинаясь, проговорила она и тут же торопливо добавила: – Я заплачу.
– Письмо, миледи?
Обезьянка быстро спустилась с плеча торговца на землю и принялась громко верещать.
– Да, – подтвердила Санча, повысив голос, чтобы перекричать пронзительный визг обезьянки. – Мне говорили, что супруга короля Ричарда, королева Изабелла Французская, находится в стенах этого монастыря. Мое письмо предназначено ей, ей одной, никто другой не должен знать о нем.
– Королеве, говорите? М-м, это дело не простое. А что можете предложить взамен?
Сунув руку в карман юбки, Санча вынула брошь и протянула ее торговцу. В безжизненном свете дня брошь выглядела не слишком впечатляюще.
Прищурясь, торговец повертел в мозолистых пальцах брошь, сделанную в виде сердечка.
– Недурная вещица, – пробормотал он. – Но одной ее будет недостаточно. Надо подкупить монашку, которая сможет передать письмецо вашей королеве. Ведь бедного бродячего торговца близко не подпустят к королеве, даже если она больше не королева.
Глаза Санчи гневно вспыхнули, но она взяла себя в руки. Для нее Мадам всегда останется королевой.
– Мне нечего больше предложить, – сказала она.
Обезьянка уже оглушительно визжала.
– Чума тебя забери, проклятая бестия! – крикнул торговец, пнул ее ногой и дернул за поводок. Маленькая обезьянка уселась у его ног, недовольно ворча, но, по крайней мере, перестала визжать. – Я вижу на вашей прелестной ручке неплохое кольцо с рубином. Так вот, прибавьте его к броши, и я с превеликой радостью доставлю ваше письмо в Челфорд.
Санча подняла руку и посмотрела на кольцо, ало посверкивавшее на солнце крупным рубином. Это было ее обручальное кольцо. Из сада донеслись шум и голоса. Надо было быстро решаться. Странная ирония судьбы, подумала она: кольцо, подаренное предателем, поможет совершить благое дело и предупредить маленькую королеву. Без тени сожаления она сняла кольцо с пальца и протянула бродячему торговцу.
– Никто, кроме королевы, не должен видеть письма, – еще раз предупредила Санча торговца и заставила поклясться, что он исполнит ее условие, и положила письмо на его жесткую ладонь.
Спускаясь по узкой тропинке к замку и время от времени оглядываясь назад, Санча видела, как бродячий торговец перевел лошадь через развалившийся в одном месте земляной вал и взобрался в седло. Опустив голову, Санча заторопилась к дому. Развевающиеся длинные юбки скользили по высокой траве.
Внезапно где-то позади всхрапнула и звонко заржала лошадь. Санча вскинула голову и резко обернулась. Ее испуганный взор, заметавшись, остановился на черном коне, видневшемся среди деревьев. Это был конь ее мужа, и сам он сидел в седле! Она замерла, не в силах двинуться с места, в ужасе от мысли, что он все видел.
– Где ты была? – требовательно крикнул Хью. Наклонив голову и заслоняя рукой лицо от солнца, он тронул коня и выехал из рощицы.
Язык не повиновался Санче.
– Котенок пропал, – сказала она первое, что пришло в голову, и заставила себя улыбнуться. – Я искала его все утро, нигде не могла найти.
Она взглянула на него, дрожа от страха, что он заметит отсутствие кольца на пальце, заметит отчетливую незагорелую полоску на ее пальце. Она лихорадочно думала, что сказать тогда. Можно посетовать, что обронила его, когда возилась в саду, или просто где-то потеряла. С упавшим сердцем она смотрела, как Хью слезает с коня.
– Я пройдусь с тобой, – предложил он, ведя коня в поводу. – Не следует заходить одной так далеко, – мягко пожурил он. – Здесь по лесам бродит много всякого лихого люда.
– Да, ты прав, – согласилась Санча и, вспомнив, что муж должен был проверять, как идет жатва, спросила: – Почему ты вернулся? Я не ждала тебя до вечера.
– Забыл книжку, где у меня все записи по хозяйству. Скорей всего оставил ее в ризнице.
Шагая рядом с ней, Хью рассказывал жене о намерении перейти на трехпольную систему, упомянул о низинных пастбищах, которые собирался распахать весной. Он любил делиться с ней мыслями и планами, как будто все еще ухаживал за нею, добивался ее расположения.
Нервы Санчи были напряжены, она лишь краем уха слушала, что он рассказывает о полях, семенах и способах увеличить урожай зерна. Ей стоило больших усилий что-то отвечать ему и не говорить слишком невпопад. Она думала сейчас только об одном: быстрей бы дойти до замка и укрыться наверху, в спальне.
По аллее огромных тисов они дошли до аббатства. Хью привязал коня к кустам у задней стены и ослабил подпругу. На клумбе рядом пышно цвели маргаритки. Он сорвал цветок и протянул Санче.
– Я бы поднес тебе мое сердце, – сказал он, – но оно давно принадлежит тебе.
Хью обезоруживающе улыбнулся; в его серых глазах плясал озорной огонек. Но Санча, чувствуя себя виноватой, что отдала обручальное кольцо в жадные руки бродячего торговца, думала лишь о том, как бы сбежать, скрыться в доме. Она улыбнулась в ответ, на мгновение тронутая его галантным жестом, и повернулась, чтобы уйти.
Хью, охваченный страстным, лишающим разума желанием прижать жену к себе, поймал ее за запястье.
– Зайдем в ризницу.
– Зачем? – Ее ресницы затрепетали. Санча сделала попытку вырваться, пряча за спиной левую руку.
– Чтобы доставить мне удовольствие, – он улыбнулся еще шире.
– Но мне надо возвращаться, – продолжала вырываться Санча. – Я должна распоряжаться на кухне… – И, надеясь наконец освободиться, быстро привела еще несколько не слишком убедительных доводов. Но все было напрасно.
Хью распахнул дверь и провел ее внутрь, в прохладную полутемную и пахнущую плесенью ризницу. Из-за другой двери, что вела в храм, доносилось стройное пение монахов, служивших литургию. Хью подошел к столу и взял небольшую книжицу в кожаном переплете.
– Видишь, я же говорил, что забыл ее здесь.
Он спрятал книжку в карман распахнутого камзола. Санча облегченно вздохнула про себя. Хью взял, что ему нужно, есть надежда, что теперь он уйдет. Она отошла от стола, но муж поймал ее за руку, за левую, в которой не было цветка, на которой больше не было кольца! У нее вдруг закружилась голова. Охваченная испугом, Санча выронила маргаритку.
Но он, не заметив отсутствие кольца, поднес руку к губам и поцеловал.
– Ты очень соблазнительна, – сказал Хью, привлекая ее к себе, и прошептал: – Я не дождусь ночи – умру от желания.
От его горячего, щекочущего ухо дыхания, от властного прикосновения его рук по всему ее телу прошла знакомая дрожь. Щеки вспыхнули румянцем.
– Ничего с тобой не случится, – натянуто улыбаясь, ответила Санча и была застигнута врасплох, когда его губы, прохладные и влажные, прижались к ее губам.
Она была шокирована тем, что он позволил себе целовать ее в стенах храма. Она безнадежно пыталась протестовать, но губы ее уже отвечали на поцелуй, не слушая доводов рассудка.
Все же она стала извиваться всем телом, пытаясь вырваться из его рук, действовавших все смелее, оторвать его пальцы, сжавшие ее грудь.
– Распусти корсет, – шепнул Хью, ведя губами по щеке, пылающей, как алое яблочко.
– Мы в святом месте! – возмущенно ответила она, пытаясь урезонить его. Санча уже готова была сказать, какой он грешник, когда почувствовала, как его руки скользнули вниз и начали развязывать тесемки юбки. В панике она уперлась руками ему в грудь.
– Прекрати! Сейчас же! Нет! – громко шептала она. И уже не зная, каким доводом остановить его, выпалила: – Ты попадешь в ад.
– У меня есть разрешение от церкви, – бормотал он, целуя ее в шею и стараясь не рассмеяться. Не обращая внимания на протесты жены, он распустил корсаж и шнуровку на юбке и все смелее ласкал ее отзывчивое тело.
Санча хватала воздух широко раскрытым ртом, сгорая от желания и стыда.
– Ты что, не слышишь? Сюда могут войти!
– Нет, никто не войдет, – выдохнул он. – Монахи усердно молятся за таких грешников, как мы с тобой.
Слабость овладела Санчей, горячая волна желания захлестнула ее. Но, увидя, как его рука поднимает ей юбки, она снова встрепенулась.
– Нет, – зашипела она и стала умолять отпустить ее. В ответ Хью закрыл ей рот поцелуем, безумным, нескончаемым, в котором растворилась ее последняя воля к сопротивлению.
– Маленький грех только на пользу нашим душам, – тяжело дыша, хрипло прошептал он, подхватывая ее на руки и прижимая к столу.
Оглушительный вопль колоколов аббатства вознес к небу и их одновременный торжествующий крик.
Никто не вошел в ризницу, никто не помешал им даже потом, когда они, еще не в силах оторваться друг от друга, шептали нежные слова, перемежая их поцелуями. Им хватило времени привести себя в порядок. Никто не вошел, хотя вскоре после того, как зазвонили колокола, они услыхали шарканье ног и голоса монахов, которые в прихожей ризницы переоблачались в будничные сутаны.
Хью и Санча вышли так же, как вошли, – через унылую маленькую комнатку, где она недавно пряталась и где стоял неистребимый запах ладана и несвежий дух, исходящий от монашеских облачений.
После прохладной, как погреб, ризницы улица обдала их жаром раскаленной печи. Санча шла, спотыкаясь; уши были еще заложены от колокольного рева.
Вдруг земля поплыла у нее под ногами. Она подняла голову и сквозь слепящий блеск солнца увидела черного коня, сверкающие, словно из цветного стекла, листья на деревьях, странно покачивающихся в застывшем знойном воздухе.
Хью успел подхватить ее, когда она начала падать, и отнес, безвольно повисшую у него на руках, в тень. Когда Санча пришла в себя, Хью, поддерживающий ей голову, озабоченно спросил:
– Ну как, тебе уже лучше?
– Да. Не знаю, что со мной произошло. Может быть, жара виновата.
– Ты уверена? Хочешь, отнесу тебя обратно в ризницу?
– Нет, – твердо ответила она. – Я прекрасно себя чувствую.
– Мне так не кажется. – Хью внимательно вглядывался в побледневшее личико жены. Постепенно краска вернулась на ее щеки, и он начал успокаиваться. Решив в конце концов, что причиной обморока все-таки было солнце, он мягко поддразнил ее: – Ну ладно. Но теперь тебе надо соблюдать меру в любви.
Санча ужалила его взглядом. Все еще бледная, она оскорбленно смотрела из тени, как он, посмеиваясь, подтягивает подпругу. Он не позволил ей идти самой, посадил в седло и отвез к дверям кухни. Там Хью спустил ее с коня, поставил на землю и, прощаясь, сжал руку, руку, на которой не было кольца.
Санча прошла через кухню, мимо Алисы и других женщин, занятых делом. Даже Алиса не заметила, что на руке у госпожи больше нет обручального кольца с алым рубином.
20
Далеко на восток от Эвистоуна стоял Уорквортский замок. Над его башнями развевались на ветру флаги, под массивными стенами раскинулся процветающий торговый город того же названия с тесными кривыми улочками, застроенными домами с узкими фасадами и толстыми стенами, за которыми кипела деловая жизнь.
В этот осенний вечер было довольно прохладно, но не порывистый сырой ветер гнал Пьера Экстона по извилистым улочкам мимо мясных и рыбных лавок. Причиною скорее была повозка мусорщика, которая, громыхая на колдобинах, катилась позади. Высокий и тонкий, словно нож, Экстон старался держаться подальше от заваленной гниющими отбросами и смердящей канавы, что шла посреди улицы. Он тревожно оглянулся и прибавил шаг.
Повозка, то и дело скребущая дном о неровности дороги, была доверху нагружена соломенной трухой из домов и конюшен, птичьей требухой и перьями из мясных лавок и прочим мусором. Одетому в элегантные, черного бархата камзол и штаны Экстону совсем не хотелось попасть в облако мякины и перьев, которое стелилось за повозкой.
Пройдя улицу, он поспешил на площадь, занятую рядами суконщиков. Здесь в лавках занимались своим ремеслом ткачи, сукновалы, красильщики, торговали шерстью купцы. Экстон быстро миновал ряды и направил свои стопы к таверне на другом конце площади. В этой таверне под названием «Труба архангела», где любили собираться члены гильдии торговцев шерстью, он жил уже несколько дней.
Ежедневно Экстон ходил в торговые ряды, толкался среди покупателей с юга и иноземцев со списками товаров, которые нужно было закупить. Иногда он даже совершал небольшие сделки, но все же предпочитал просиживать в «Трубе архангела», где всегда толкалось множество делового люда.
Двери таверны были распахнуты, и на улице перед крыльцом стояли или лениво прохаживались люди, главным образом солдаты и продажные женщины. Экстон протолкался сквозь толпу и окунулся в гомон главного зала таверны. Не сделал он и двух шагов, как его перехватил помощник, Ги Лантен.
Ги, молодой гасконец, которому не исполнилось еще двадцати, был одет столь же элегантно, что и Экстон. Это был симпатичный молодой человек крепкого сложения, хотя не слишком высокий, которому темные вьющиеся волосы и томный взгляд из-под тяжелых век придавали сходство с трубадуром.
– Моррис уже здесь, – сообщил молодой Ги, произнося имя на французский лад: Моррис.
– И недурно проводит время, – заметил Экстон, бросая на Ги доверительный взгляд.
Ги улыбнулся в ответ и сказал:
– Он утверждает, что привез вам нечто особенное. – Окинув взглядом зал, он нашел человека, одетого как бродячий торговец. – Да вон он сам! – воскликнул Ги, увидев, как обезьянка вскочила на стол, за которым сидели пьяные купцы.
– Пойди и приведи его, – приказал Экстон, оглядываясь по сторонам.
В зале громко играла музыка, едва, однако, слышная за несмолкающими голосами и смехом. Пройдя мимо двери в небольшую комнату, где было тише, Экстон нашел стол посвободней. Здесь, в полутемном углу, освещаемом лишь пламенем очага, он сел и заказал кружку эля.
Едва перед Экстоном поставили эль, как Ги привел Морриса с обезьянкой на руках.
– Я слышал, ты хочешь меня чем-то обрадовать, это так? – спросил Экстон.
Моррис посадил обезьянку на плечо и ссыпал в карман монеты, что ему накидали купцы.
– Может, обрадовать, а может, и наоборот. Я привез письмо лорда и кое-какие слухи, такие горячие, что можно уши обжечь. А еще у меня есть кое-что поинтересней всего остального, – сказал он и, отогнав обезьянку от стола, вытащил из-под подкладки письмо.
Экстон поднял бровь и протянул руку за письмом с красной восковой печатью.
– Что это?
– Это мне дала жена молодого лорда.
– Из Эвистоуна? – недоверчиво спросил Экстон. – Да она же не в своем уме!
– Только не та, с которой я разговаривал. Эта в своем уме, как вы или я. Шустрая крошка, и прехорошенькая. Она хотела, чтоб я отнес письмо в Челфорд и передал маленькой королеве, жене Ричарда. А за труды я получил от нее вот это, – сказал Моррис, достал из кошелька на поясе и театральным жестом положил на стол кольцо с рубином.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29