А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Но он крепко держал ее за талию.
– Ты уже достаточно помучила меня, может быть, хватит? – спросил Хью, щекотно и тепло касаясь губами ее уха; ладони его скользнули выше, к груди.
– Я устала, – повторила Санча, раздраженная тем, что он не хочет оставить ее в покое. Она выразительно оглянулась через плечо. – Неужели не понимаешь? – Он продолжал настаивать, и тогда она, нахмурив брови, попыталась оторвать его ладони от груди. Это ей не удалось, как не удалось помешать ласковым поглаживаниям его пальцев, от которых соски ее напряглись и затвердели, выпирая сквозь шелк рубашки.
– Чем я провинился, что ты так бессердечна? – говорил он низким обольстительным голосом, а рука его меж тем гладила сквозь шелк ее бедра.
Дрожь желания пронзила ее. «Нет» , – подумала она, борясь с собственной страстью.
– Не хочу, – сказала она ему.
Он ласково засмеялся.
– Лгунишка, меня не обманешь, я же чувствую.
Внезапно она дернулась, сделав попытку вырваться, упрямая и разгневанная. Ей удалось повернуться лицом к нему, но разорвать объятий она не смогла.
– На что тебе жаловаться? – насмешливо бормотал он, все крепче прижимая ее к себе.
Санча хотела что-то сказать, возразить, заставить его прекратить… сейчас же… Но он зажал ей губы поцелуем, от которого у нее занялось дыхание. Весь вечер она мечтала о руках, которые обнимут ее, приласкают, заставят забыть о том давнем кошмаре. И теперь она не могла устоять перед его поцелуями, бархатным голосом и руками, которые так хорошо знали, как доставить ей наслаждение. Потом она, возможно, будет сожалеть о своей слабости, но в этот миг все в мире перестало для нее существовать.
Потом они лежали, ослепленные вспышкой неистовой страсти, еще переживающие миг нестерпимого блаженства. Он прижимал ее к себе, не желая отпустить даже на секунду.
– Знаешь, на земле нет никого прекрасней тебя, – сказал Хью, и она почувствовала на лице его теплое дыхание. – И ты моя.
Он уже давно уснул, а Санча, слушая его глубокое спокойное дыхание, лежала, глядя в темноту и думая о бедном гордом Ричарде и его несчастной маленькой Мадам. О маленькой Изабелле, которая так много страдала и которую не щадили даже сейчас. Ей будут лгать, внушать напрасные надежды, говорить, что Ричард жив, используют ее до конца, до последней капли крови. Все англичане – звери, бешеные псы, и тот, кто лежит рядом с нею, ничем не лучше остальных. «Чего бы мне это ни стоило, – поклялась себе Санча, – я должна предупредить мадам Изабеллу».
19
С утра лил дождь; теплые струи шуршали за окном; на улице было серо, туманно, сыро. Дождь не позволял выйти из дому, и Санча с Алисой и еще несколькими женщинами сидели в гостиной за вышиванием.
Алиса искоса поглядывала на госпожу, непривычно тихую и сосредоточенную. Казалось, ее что-то гнетет, не дает покоя. Однако, когда Алиса вновь попыталась выяснить, что происходит с Санчей, та уклонилась от ответа и быстро сменила тему разговора.
Ближе к полудню прибыли Антонио с монахом, что сопровождал его в первый приезд. Один из молодых конюхов еще издали разглядел в тумане их мулов, приближавшихся, расплескивая грязь на размокшей дороге. Отец Антонио привез с собой несколько бумаг, которые Хью должен был срочно подписать. Все они касались финансовых дел аббатства. Но самое главное, что привез отец Антонио, – это разрешение отложить, в силу особых обстоятельств, посвящение Хью в духовный сан. Дело, помимо прочего, было в молодости Хью, которому не исполнилось еще двадцати пяти лет, по достижении которых только и происходило посвящение. Такое отступление от церковных правил стоило немало: трети всех доходов поместья, которые Хью должен был уплатить епископу.
Выглянув в окно гостиной, Санча увидела, как муж и священник скрылись за дверью ризницы. «Теперь, – говорила она себе, – все ясно, все встает на место: и наезды священника, и письмо Хью». Она полагала, что истинной целью визитов отца Антонио было забирать эти проклятые донесения и отвозить их на юг, узурпатору Генри Болинброку. Какой же наивной она была, думала Санча, какой слепой, что не видела этого раньше!
Спустя некоторое время Хью и отец Антонио вернулись из ризницы. В столовой Хью поджидали Мартин и Румолд. Первоначально он собирался проехать по нескольким пустующим фермам, чтобы, осмотрев их, в дальнейшем поселить там своих людей. Но так как лучшая часть дня миновала, он решил отложить поездку на другой день.
Не успели принести вино, как перед замком появилась группа из пятнадцати всадников, вооруженных до зубов. Их предводитель назвался Жеромом де Энфранвилем, хозяином поместья, примыкавшего к Эвистоуну с запада.
– У нас убили человека и угнали скот, – объяснил де Энфранвиль. Совершили это, по его мнению, «подлые воры», шотландцы из разбитых англичанами кланов. Нападению подверглись его фермы, а также несколько других, расположенных на землях Эвистоуна.
– Я хочу попросить вас о помощи, – сказал де Энфранвиль. – Конечно, вы не обязаны этого делать, но уверен, если мы объединимся против этих хищников, то покончим с ними раз и навсегда.
Увидев всадников во дворе и услышав громкие голоса, доносящиеся из столовой, Санча с женщинами поспешили вниз. Когда Санчу представили де Энфранвилю, она не знала, что и думать о нем. Немногим старше ее мужа, де Энфранвиль был человеком внушительного роста и толщины, с брюшком, свисавшим над ремнем, щеками как у мастифа и громоподобным голосом, несколько напугавшим Санчу. С другой стороны, в его шумном поведении проглядывала добродушная натура, что тут же располагало к нему.
Несмотря на то что день клонился к вечеру, Хью, Мартин, отец Антонио и еще восемь вооруженных всадников отправились с де Энфранвилем и его людьми.
Алиса места себе не находила, тревожась за Мартина. Санча, как могла, старалась ее успокоить.
– Мужчинам просто стало скучно, они не могут долго усидеть на одном месте, – говорила она Алисе. – Погоняют по полям, пока не устанут и не проголодаются, и вернутся домой. Мужчины всегда так поступают, – шутливо повторила она когда-то сказанные самой Алисой слова. Санча не думала, что им угрожает хоть какая-нибудь опасность, и совершенно искренне считала, что их отъезд – ответ на ее молитвы. Все складывается к лучшему – отец Антонио не будет досаждать за ужином своими разглагольствованиями, а отсутствие Хью даст ей возможность обдумать план действий.
Весь день Санча размышляла над тем, что ей предпринять. Если реально смотреть на вещи, то совершить побег из Эвистоуна было настоящим безумством. У нее нет никакой надежды найти дорогу в такую даль и по незнакомым местам. Челфордский монастырь мог с таким же успехом находиться на другой стороне луны. Она непременно заблудится, да к тому же дороги небезопасны, особенно для одинокой женщины. Она станет легкой добычей для воров и разбойников, и какая польза для маленькой мадам Изабеллы, если ее, Санчу, найдут мертвой в придорожной канаве. Такова была неразрешимая дилемма, стоявшая перед ней.
Два дня прошло, а дождь все не прекращался. Казалось, грязные следы в столовой никогда не высохнут, и вечером на второй день, чтобы избавиться наконец от промозглой сырости, Санча велела слугам разжечь камин в гостиной. Сидя с вышиванием на коленях, она представляла себе, как выводит свою лошадку, тайком покидает поместье и скачет на юг, моля Господа указать ей путь в Челфордский монастырь. «Я трусиха», – думала она, потому что, мечтая о побеге, вовсе не была уверена, что у нее хватит духу совершить его.
– Скоро должен появиться бродячий торговец, – подала голос Алиса, сидящая на скамеечке рядом с ней. – Я хочу купить у него кружев для приданого малышу. Таких тонких и красивых кружев, что делают монашки в монастыре.
Иголка в руке Санчи замерла в воздухе. Она быстро взглянула на Алису:
– Ты говоришь о Челфордском монастыре?
Алиса кивнула, откинув голову, чтобы полюбоваться на свою работу, и снова принялась быстро класть стежок за стежком.
– Ну да, так он называется, тот монастырь, где монашки держат кошек и собак.
Другие девушки в гостиной дружно согласились с Алисой. А Гасти, вспомнив, добавила:
– А еще они держат белку, если верить пройдохе-торговцу.
Оживившиеся девушки продолжали болтать, получив новую тему для разговоров, а Санча молча благодарила Бога. Не иначе как Божественное провидение посылает ей этого бродячего торговца. Он был единственной надеждой. Наверняка торговца можно будет подкупить, и с ним она пошлет письмо Мадам. Но тут она вспомнила, что истратила все свои деньги на материю. Однако оставались драгоценности: главным образом броши и серьги.
Утром, едва рассвело, Санча была уже на ногах. Дождь перестал, но молочно-белый туман с лугов и пустошей обволакивал все вокруг плотной пеленой. Ночью она долго не могла уснуть, раздумывая, как бы незаметно проникнуть в ризницу, где хранились письменные принадлежности и бумага.
В кухне были только Мора, Гасти и несколько детей. Санча взяла себе овсяного печенья, налила чашку сидра. Она молча завтракала и поглядывала в окно. В храме зажгли свечи, но туман был столь густ, что почти ничего не было видно. Сидя за столом, она в уме составляла письмо. Она успела придумать по крайней мере дюжину вариантов, стараясь вместить в несколько строк все, что необходимо было сообщить, но не была удовлетворена результатом. Наконец в ризнице зажегся свет.
В кухню вошли еще три женщины и среди них Дженн. Разговаривая с Гасти, она вновь упомянула бродячего торговца, но лишь мимолетно. Этим утром Дженн вообще была не слишком разговорчива и больше жаловалась на месячное недомогание, стонала и охала и держалась поближе к плите.
Ее стенания напомнили Санче, что у нее самой задержка уже в несколько недель. Но ей не хотелось думать об этом, во всяком случае сейчас, и она заставила себя на время выкинуть из головы беспокойные мысли.
Но вот воздух потряс гул колоколов. Санча подождала, пока монахи соберутся в храме, затем, стараясь не привлекать внимания, прошла через столовую, по коридору, пересекла господский сад и скользнула в дверь ризницы. Внутри царила мертвая тишина, нарушаемая лишь приглушенным слаженным пением, доносившимся из храма. Она зажгла свечу от настенного канделябра и не мешкая села за письмо. Каждый шорох пугал ее; даже скрип пера по бумаге казался оглушительно громким.
Всемилостивейшая и высокороднейшая мадам,
Выражаю вам глубочайшее почтение и молю вас о снисхождении. Вынужденная писать в великой спешке, я не имею возможности сообщить всего, что смогла бы сказать при личной встрече.
Умоляю, остерегайтесь Генри Болинброка и его вероломных соотечественников. Они – подлые убийцы истинного своего монарха, нашего возлюбленного короля Ричарда, и им не будет прощения ни в этом мире, ни за гробом.
Прошу вас также не доверять известиям, сообщаемым приспешниками графа Нортумберленда. Ибо эти бесчестные люди вдвойне злодеи, поскольку вселяют в ваше истерзанное сердце надежду, коей нет оснований. Такова жестокая правда, и в этом я готова свидетельствовать перед Спасителем нашим.
Ежечасно молюсь о вас, мадам. Разделяю скорбь вашу, и будь моя воля, я приехала бы сама. Верьте, мое сердце не найдет покоя, пока я не услышу, что вы покинули эту варварскую страну.
Да хранит вас Святая Троица, пока вы в руках злодеев. И пусть вас утешит знание того, что я нахожусь в полном здравии и окружена заботою ныне, во второй понедельник после дня святого Обина.
С глубочайшей любовью, ваша фрейлина,
вечно преданная вам Санча.
Солнце и ясное ветреное небо возвестили приход нового дня. Санча в своем садике подрезала разросшийся пахучий тимьян, когда дети, игравшие на земляных валах, закричали, что мужчины возвращаются. Легконогие мальчишки мгновенно разнесли новость по поместью, и не успели всадники подъехать, как все уже бежали встречать их.
Санча надеялась, что муж вернется не раньше, чем появится бродячий торговец. Планы ее рушились. Когда она подошла к воротам сада, многие всадники уже спешились.
Санча ужаснулась, увидев два тела, завернутые в плащи и привязанные к спинам лошадей. Она бросилась во двор, раздираемая противоречивыми чувствами. Ей вдруг захотелось, чтобы среди убитых был Хью Кенби, но она знала, что ее сердце не выдержит, разорвется, если это окажется правдой. Увертываясь от лошадей и расталкивая собравшийся народ, она, как безумная, металась, ища мужа.
Наконец она увидела его, небритого, осунувшегося, едва держащегося на негнущихся ногах, одеревеневших после нескольких дней, проведенных в седле, облепленного засохшей грязью. Он схватил ее и стиснул в объятиях. Кругом стоял такой шум от множества голосов, что она не слышала его слов.
Не обращая внимания на людей вокруг, Хью оторвал ее от земли, прижал к себе и долго не отпускал; его усы кололи ей ухо.
Алиса нашла своего Мартина и со слезами бросилась ему на шею. Румолд, призвав на помощь Донела и Джерема, начал отвязывать убитых; отец Антонио что-то оживленно рассказывал брату Малкому и брату Френсису.
Стоя во дворе среди всей этой суеты, Санча поправляла растрепавшиеся волосы и ждала, когда Хью отдаст последние распоряжения относительно убитых.
Лошадей, низко опустивших морды и выглядевших такими же измученными, как люди, повели в конюшню.
Хью никак не мог освободиться: подходил то один, то другой, что-то спрашивал или докладывал. Наконец он повел Санчу сквозь плотную толпу мужчин и женщин к дому.
Его кожаный камзол пропах потом, лошадьми и дымом костров, а сам он выглядел суровым и возмужавшим. Войдя в столовую, он снял меч и пояс, положил их на стол и опустился на скамью.
– Принеси чашку вина, – попросил он. Когда Санча вернулась, он поймал ее руку, поднес к губам. – Как я рад вернуться домой!
В кухне царило смятение. Одна из кухарок заливалась слезами, Мора и остальные женщины пытались утешить ее. Санче сказали, что рыдающая женщина была сожительницей одного из убитых.
Оба погибших приехали с Хью на Север, чтобы начать новую жизнь, но горькая ирония судьбы – нашли здесь смерть. Санчу тронули ее сетования, прерываемые рыданиями. Она участливо заговорила с женщиной и узнала, что маленькая черноглазая девочка, на которой в памятный день загорелось платье, – ее дочь. «По крайней мере, – подумала Санча, – у нее хоть осталась дочь, которая будет ей утешением».
Санча успокаивала женщину, держа ее за руку, когда мимо нее в столовую пробежали Дженн и Гасти с кувшином вина. Минуту спустя Санча последовала за ними. В коротком коридоре между кухней и столовой она встретили Алису и, отведя ее в сторонку, негромко сказала:
– Я попросила принести нам наверх хлеба, сыра и какого-нибудь мяса, – и, понизив еще больше голос, поведала о плачущей женщине.
– Я прослежу, чтобы принесли, что вы просили, – пообещала Алиса и, пожав холодную руку госпожи, пошла дальше.
Не найдя Хью в столовой, Санча поднялась в гостиную. Здесь наконец она нашла его. Хью крепко спал, полуоткрыв рот, как ребенок, и даже не сняв башмаков.
Только поздно вечером Хью и вернувшиеся с ним мужчины поели как следует и еще позже – помылись. Алиса помогала Санче раздеться, когда в спальню босиком, держа башмаки в руке, вошел Хью.
От него пахло мылом, влажные волосы были зачесаны назад, чистая одежда кое-как была надета наспех и распахнута на груди, незаправленная рубаха пузырилась на спине, когда он шел.
Он поставил башмаки у кровати, посмеиваясь над тем, что благоухает, как майская роза, и добродушно дразня Алису за то, что у Мартина дырки на чулках.
Санча видела в зеркало, как он снял рубаху и швырнул ее на сундук возле кровати. Она чувствовала, что Алисе не терпится уйти. Мартин, без сомнения, заждался ее.
– Я сама расчешу волосы, – сказала Санча, забирая у нее гребень. Она услышала, как закрылась за Алисой дверь, и увидела в зеркало, как муж направляется к ней.
– Ты какая-то тихая сегодня. Что случилось? – спросил Хью, подойдя и погружая пальцы в ее распущенные волосы. Он любил ощущать их тяжесть, бездумно перебирая их, сплетать, проникать пальцами в их шелковистую глубину.
Санча быстро взглянула на него широко раскрытыми глазами, в черной глубине которых мерцала ее сокровенная тайна.
– Ничего не случилось.
Его серые, как сталь, проницательные глаза встретились с ее глазами. Уголки его глаз приподнялись, когда он улыбнулся.
– Пора в постель, – ласково сказал он.
– Мне надо надеть ночную рубашку, – отводя глаза, напряженно сказала она и вскочила со скамеечки.
Хью загородил ей дорогу, и она оказалась в его объятиях.
– Я не могу ложиться в постель в рубашке, в которой ходила днем, – не нашла она другой отговорки.
– Конечно, не можешь, – согласился он и прильнул к ее губам жарким поцелуем, а его нетерпеливые руки уже скользили по сладостным изгибам ее тела.
Санча со стыдом корила себя за то, как легко в ней вспыхивает ответное желание, пробуждаемое жаром его губ. Как быстро она уступает, стоит лишь почувствовать прикосновение его сильного молодого тела! Весь вечер она приходила в ужас от мысли, что настанет ночь и им придется быть вместе, но сейчас, оказавшись в его объятиях, она не успела даже удивиться, насколько все-таки коварна любовь, а закинула руки ему на шею и прижалась к нему всем телом.
С глухим стоном он оторвался от ее губ, чтобы глубоко вдохнуть воздух.
– Ты представить не можешь, как я истосковался, как хочу тебя, – проговорил Хью. – Все эти дни я думал о тебе, только о тебе, ни о чем больше. – Он уткнулся лицом в ее длинные волосы, вдыхая их аромат, заскользил губами по ее подбородку, гладкой теплой шее, а руки нежно ласкали ее, спускали бретельки рубашки, которая с шелковым шепотом упала к ее ногам.
Он упивался ее наготой. Положив руки ей на талию, легко отстранил от себя, любуясь стройностью ее гибкого тела.
– Иногда я просыпаюсь, – говорил он, – и смотрю на тебя. Не могу поверить, что ты моя, что я могу ласкать тебя, когда захочу.
– Я всегда буду твоей, – сказала Санча, касаясь губами его губ. «И это не ложь», – думала она, потому что, несмотря ни на что, даже такой – шпион, изменник – он был ее первой настоящей любовью и останется ею навсегда. Даже теперь, зная правду о нем, она принадлежала ему всею душой, каждой клеточкой тела.
Позже, когда они утолили первую страсть, он перекатился на бок и прижался к ней, перебирая ее волосы и наслаждаясь прикосновением ее нагого тела.
Тихим голосом Хью принялся рассказывать ей о походе, о том, что пришлось им пережить, когда они попали в устроенную шотландцами засаду.
– Я не так боялся расстаться с жизнью, как с тобой.
Он шептал нежные слова и ласкал ее. В темноте, едва рассеиваемой слабым светом единственной свечи, они снова слились в любовном порыве, и последние слова, которые Хью прошептал перед тем, как отдаться мягкой волне любовного забвенья, были:
– Я буду любить тебя вечно.
За окном занимался рассвет, когда Санча проснулась в объятиях Хью. Его мускулистая рука лежала на ее талии, безвольная и тяжелая. Осторожно приподняв ее, Санча соскользнула с кровати. Схватив одежду, она торопливо и бесшумно оделась. Обычно Санча так рано не поднималась, но сейчас боялась, что Хью проснется и тогда не скоро отпустит ее. А она без того чувствовала себя расслабленной и усталой после ночи любви и боялась, что не выдержит утреннего продолжения. Кроме того, не давала покоя мысль о бродячем торговце. Она не представляла, когда он может появиться, но знала, что должна быть бодрой и собранной для осуществления задуманного.
Отец Антонио готовился к отъезду обратно в Гексхэм. Он был непривычно скуп на слова. Казалось, яростная жестокость сражения с шотландцами лишила его красноречия, неожиданно поставив пред лицом смерти, пред Богом. Когда колокола зазвонили к обедне, он и его спутник сели на мулов и потихоньку потрусили со двора аббатства.
Несколькими часами раньше отец Антонио и Хью прогуливались по росистой траве фруктового сада и о чем-то серьезно беседовали. По крайней мере, так показалось Санче. Из господского сада, где она возилась с розами, не было слышно, о чем они говорили. Но ясно было, что они не желают быть услышанными, потому что то и дело уходили к дальней границе сада, возвращались и шли обратно.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29