А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Бродячий торговец! – воскликнула Алиса. – Ой, смотри, у него крохотная обезьянка!
Санча, не говоря ни слова, вглядывалась в приближавшегося человека.
Дети, игравшие в саду, тоже заметили бродячего торговца; сверкая босыми пятками, они бросились с нему, крича и смеясь, и окружили плотной толпой. Вскоре вслед за ними из кухни потянулись по двое и по трое кухарки, чтобы тоже взглянуть на пришельца. Из конюшни вышел любопытный паренек, но тут же был позван назад.
В своей дурацкой шляпе и пестром наряде бродячий торговец являл необычайное зрелище. Казалось, все свое богатство он носил на себе, и вдобавок на плече у него восседала маленькая коричневая обезьянка. Торговец выглядел так же диковинно, как его обезьянка, – скособоченный и коренастый, в одежде, снизу доверху украшенной веселыми разноцветными пуговицами. На шее у него болтались нитки всевозможных бус, туловище крест-накрест пересекали бесчисленные ремни и ремешки. Подвешенные на веревочках, позванивая и сверкая на солнце, болтались металлические пряжки и амулеты; из корзины, которую он нес, высовывались весело развевавшиеся яркие ленты.
Странной, ныряющей походкой он вошел в сад. Непохоже, чтобы странствующий торговец был хромым, однако при взгляде на него начинало казаться, что одна нога у него движется галопом, тогда как другая – шагом. Растянув рот в широкой, от уха до уха, ухмылке, он стащил с головы громадную шляпу с пером и отвесил церемонный поклон, приветствуя сбежавшийся народ.
Маленькая обезьянка перебегала с одного плеча на другое и громко верещала, вызывая восторг детей. Торговец тем временем извлек из недр своего бренчащего одеяния флейту, спустил обезьянку на землю и принялся приплясывать, сопровождая свои прыжки игрой на флейте. При звуках музыки обезьянка тоже начала плясать. Она кружилась, как крохотный сморщенный старичок, подпрыгивала и делала кульбиты. Все смеялись ее уморительным ужимкам и хлопали в ладоши. Санча веселилась вместе с остальными, позабыв смутный страх, который вызвал в ней поначалу звон безделушек.
Кончив играть, торговец спрятал флейту где-то среди складок бесформенной одежды и принялся декламировать куплеты, обращаясь к госпоже и ее служанкам и восхваляя их красоту. Перейдя затем к делу, он предложил им гадание по руке, способы сохранить мужа, предсказание погоды и средство от всяческих болезней. Затем пришел черед товара для простого люда.
– Заговоры и привороты, – выкрикивал он нараспев, – амулеты, заколки и ленты! – Перечислению, казалось, не будет конца.
За садом, в монастырской ризнице, Хью просматривал хозяйственные книги. Брат Малком сидел рядом и ломал руки, силясь припомнить, о чем идет речь в записях, сделанных его же рукой. Старый монах не зря предупреждал, что почерк у него плохой – действительность превзошла все ожидания, и Хью с унынием спрашивал себя, сможет ли когда-нибудь разобраться в этих каракулях. Он упрямо расшифровывал строку за строкой, но, заслышав музыку и смех, не смог устоять, отложил перо и вышел в сад.
Обезьянка тем временем перепрыгнула с одного плеча торговца на другое и сорвала с его головы шляпу. Тот принялся ловить ее короткопалой рукой, громко ругаясь и изображая гнев. Отобрав наконец у нее свою дурацкую шляпу, он взмахнул ею, низко поклонился и спросил:
– Не имею ли я удовольствие обращаться к благородному лорду и доброму хозяину Эвистоуна?
– Имеешь, имеешь, мой развеселый друг, – ответил Хью, смеясь над ужимками обезьяны.
Торговец рассыпался в цветистых похвалах господину, а затем произнес:
– Позвольте, милорд, подарить вам одну вещицу. Это замечательная пряжка, которая прекрасно подойдет такому мужественному молодому человеку, как вы. – С этими словами он вынул из сумки, висящей на поясе, сверкающую металлическую пряжку и, сунув ее обезьянке в лапку, подтолкнул зверька к Хью.
Хью присел на корточки, чтобы взять пряжку. Но хитрое существо не отдавало подарка, пока Хью не предложил ей, достав из пояса, монетку. Когда пряжка оказалась в руках Хью, он немало удивился. Вещица была из чистого серебра и покрыта искусной резьбой – бродячие торговцы вроде этого не торгуют подобными пряжками. Когда же он перевернул ее, то был не просто удивлен – потрясен, увидев крохотную бумажку, на которой значилось: «Не предупреждал ли я тебя, чтобы ты ждал неожиданного?»
Хью проводил задумчивым взглядом обезьянку, которая заковыляла обратно и вспрыгнула на плечо хозяина.
Хью подбросил на ладони пряжку и кивнул торговцу. Мысли роем проносились у него в голове, и не последней из них была мысль о Томасе Суинфорде: этот человек заслуживал того, чтобы к нему относились серьезно.
Хью выжидал в сторонке удобного момента, вертя в пальцах пряжку и наблюдая за тем, как торговец под смех и веселый гомон служанок бойко распродает свой товар, беря из тянущихся к нему со всех сторон рук пенсы за пуговицы, ленты и бусы.
Наконец все покупательницы получили, что хотели, и торговец обратился к Хью.
– Милорд! – крикнул он и зашагал за ним к ризнице. Обезьянка ковыляла следом, не поспевая за хозяином. – Нельзя ли честному купцу иногда приходить в ваш сад? У бедного торговца нелегкая жизнь. Приходится думать, как уберечься от разбойников. – Черные глаза торговца пристально смотрели на Хью, и взгляд, которым они обменялись, был полон значения.
– Приходи, я разрешаю, – ответил Хью, наклонясь, чтобы рассмотреть обезьянку. – Что за обезьянка у тебя, какой породы?
Человек пожал плечами и почесал крючковатый нос.
– Я знаю, милорд, только то, что ее привезли из-за моря. Я ее выменял на какую-то безделицу. Чертовски привередливая тварь, но полезная.
Хью достал из пояса еще монетку и протянул ее обезьянке. Бровки у нее зашевелились, как усики у осы. Хью покрепче сжал монетку. Озадаченный зверек сердито заверещал и стал дергать монетку, забавно кривляясь. Наконец обезьянка вырвала ее и сунула за щеку.
– Твоя напарница – законченный воришка.
– Точно, милорд, – ухмыльнулся торговец, – она почти как человек.
В саду они были не одни, и, прежде чем заговорить, торговец осторожно оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что их никто не слышит.
– У вас есть что-нибудь для меня?
– Пока нет. Будет, когда придешь в следующий раз, – пообещал Хью.
– Где искать донесение?
Хью подумал, что весьма благоразумно будет постараться, чтобы их не видели вместе. Чем меньше посвященных, тем безопасней для них обоих. Быстро прикинув в уме, Хью негромко спросил:
– Ты прошел через кладбище?
Еще раньше он заметил лошадь, щиплющую траву среди старых надгробий. Торговец утвердительно кивнул, и Хью сказал:
– На краю кладбища – разрушенная стена. Рядом со стеной, примерно посередине провала, растет небольшая рябинка. Донесение будет там, за деревом, в щели между камней. Ты без труда найдешь его.
Лицо торговца оставалось непроницаемым, он только опустил веки, показывая, что все понял. Поклонившись, он поднял с земли корзинку со своим нехитрым товаром.
– Благодарю, милорд, за вашу доброту. – Потом вытянул руку, и обезьянка вскочила ему на плечо. – Солнце уже садится за холмы, – вздохнул он. – Мне пора. Предстоит дальняя дорога, и здесь я появлюсь не раньше дня святого Суитина. Да хранит вас Господь, сэр!
Неторопливо текли дни. Санче больше не снились кошмары, но теперь волновало ее другое – собственные пробуждающиеся желания. Она часто ловила себя на том, что думает о муже, который и мужем-то ей по-настоящему не был, но последнее время стал предметом обжигающих и смущающих видений.
Вид его мускулистого тела, поначалу лишь пугавший, теперь неотвратимо манил ее. Всем своим существом она стремилась к мужу, словно притягиваемая неведомой силой, так что одной мысли о нем было достаточно, чтобы она теряла покой. И насколько она жаждала этих ощущений, настолько же, опомнившись, досадовала на себя. Но ничего не могла поделать с собой, с зарождающимся мучительно-сладостным желанием.
Злейшим ее врагом была праздность. Не имея дела, которому можно было бы целиком отдаться, она подпала под власть какого-то властного навязчивого чувства. Оно обрушивалось на нее – и на краткий миг наполняло сознание неясными образами, темными и угрожающими. Огромные фигуры колебались и меняли очертания перед ее мысленным взором, соединяясь и разлетаясь в стороны, как стая воронов над дохлым зайцем. Санча не могла сказать, что они высматривают, ибо предмет их хищной алчности оставался невидим. В мгновение ока видение исчезало, оставляя в душе холодящий ужас.
Однажды Санча работала в саду, пропалывая под палящим солнцем гвоздики у подножия статуи Пречистой Девы. Она разогнула уставшую спину и, глянув из-под полей шляпы, увидела мужа и Мартина, которые возвращались откуда-то, ведя за собой лошадей.
Санча ничего не сказала Алисе, продолжавшей выпалывать сорную траву. Она сделала это умышленно, подумав, что Алиса, как только узнает о возвращении Мартина, найдет какой-нибудь предлог, чтобы остаться с ним наедине, хотя бы для разговора.
Санча отерла пот со лба тыльной стороной ладони; в ушах стояло ленивое жужжание пчел. Она смотрела, как возвращающиеся с полей мужчины, разгоряченные и покрытые пылью, остановились у каменной колоды под вязом, чтобы напоить лошадей и умыться самим.
Хью стащил рубаху, обнажив мускулистый торс, бросил ее в колоду и начал плескать холодную воду себе на грудь и плечи. Мартин подвел лошадей, потом взял деревянную бадью, зачерпнул воды, вылил на себя и стал отряхиваться, как собака. Пока Санча смотрела на них, со стороны конюшен появился Румолд и еще несколько человек. До сада доносились их громкие голоса и смех.
– Я вижу, они вернулись.
Санча испуганно вздрогнула и лишь теперь поняла, что Алиса стоит рядом и тоже смотрит из-под шляпы на мужчин у колоды с водой.
– Да, – ответила она. Алиса тут же вернулась к прерванному занятию, а Санча продолжала наблюдать за мужем, любуясь его молодым, сильным телом и чувствуя невыразимое волнение, которое возникло так внезапно и бросило ее в жар.
«Это солнце виновато», – обманывая себя, подумала она и принялась снова выдирать траву. Алиса закончила пропалывать маленькую грядку с гвоздиками и шнитт-луком и сказала:
– Надо пойти поторопить кухарок, а то они весь день только и будут, что сплетничать. Пока языки у них не устанут, они за работу не возьмутся. Им все равно, чем мы будем ужинать, хотя бы только хлебом и сыром.
– Хорошо, иди, – согласилась Санча, отрываясь от своей клумбы, чтобы смахнуть пот со лба. «По крайней мере, – подумала она, – в словах Алисы есть какая-то доля правды». В любом случае, ей хотелось остаться наедине со своими мыслями.
Некоторое время она еще работала, положив себе очистить цветы от вьюнка, заполонившего клумбу. Когда с вьюнком было покончено, Санча собрала его с мощенной известняковой плиткой дорожки в полотняный фартук и с чувством удовлетворения от завершенной работы направилась в конец сада. Здесь, за кустами можжевельника, высилась куча вырванных сорняков, издававшая на солнце особый запах увядающей травы.
Вернувшись в дом, Санча увидела, что в столовой пусто и тихо; из кухни доносились нестройные голоса и смешливые возгласы стряпух. Наверху в гостиной несколько мужчин доканчивали штукатурить стены, и старуха с метлой подняла перед ней целое облако пыли. Санча прошла в спальню и закрыла дверь на задвижку.
К вечеру солнце уже не попадало в окна, но в спальне тем не менее был душно и жарко. Санча разделась, налила в таз воды из кувшина, ополоснула лицо, руки и тело. Затем надела шелковую рубашку, тщательно причесала волосы, слегка тронув их розовым маслом, и задумалась, какое платье вынуть из обитого железом сундука, преодолевшего с ней путь на Север. После долгих размышлений она остановилась на лиловом, из брабантского полотна, отделанного шелковой тесьмой.
Одеваясь, Санча перенеслась мыслями в прошлое, в величественный мир французского и английского королевских дворов, когда ее жизнь проходила в грандиозных дворцах. Ее окружали золото и блеск драгоценностей, знаменитые придворные, дамы в пышных нарядах, поэты и музыканты. Тогда она была милой, невинной девушкой, избалованной дочерью благородных родителей, фрейлиной мадам Изабеллы, старшей дочери короля и королевы Франции, которой вскоре предстояло стать королевой Англии.
Санча тосковала по прошлому. Сердце ее жаждало возврата прежних дней, но она была достаточно умна, чтобы понимать: прошлое не вернется никогда. Она также понимала, что в конце концов ей придется делить ложе с мужчиной, и сомневалась, чтобы какой-нибудь знатный барон был столь внимателен и сдержан к молодой супруге, как ее низкорожденный граф.
«Может, со временем я полюблю его», – подумала она. Нельзя было отрицать, что в сердце ее возникла нежность к нему и более того – желание, в котором она стыдилась признаться себе и от которого не раз в его присутствии у нее пресекался голос и перехватывало дыхание. Так и не решив, как вести себя с мужем, Санча последний раз глянула на свое отражение в серебряном зеркале флорентийской работы, подарок маленькой королевы.
Когда она вышла из спальни, в гостиной было пусто. В воздухе еще висела пыль, а запах сырой штукатурки преследовал ее и в коридоре. Она спустилась по деревянной лестнице вниз в поисках мужа. В столовой по-прежнему не было ни души. Санча нигде не могла найти Хью. Мартина и Алисы тоже не было видно, хотя это не очень удивило ее.
Поиски привели Санчу в маленький садик позади кухни. Тут, упершись ногой в каменную стену, сидел Донел и болтал с двумя кухонными служанками. Кокетливая улыбка блондинки, предназначенная Донелу, вмиг исчезла при появлении Санчи. Завидев госпожу, Донел вскочил и почтительно поклонился.
– Ты не знаешь, где мой муж?
– Нет, миледи. Хотя я недавно видел, как он разговаривал возле аббатства со старым монахом. Обратно Санча прошла через кухню, где две пожилые женщины ощипывали куропаток и стоял аромат пекущегося хлеба. В закопченном углу играли на земляном полу дети – три маленькие девочки; у открытого очага сидел парнишка и поворачивал над пламенем вертел с бараньей ногой.
Миновав полутемную столовую, Санча повернула в коридор, открыла узкую дверь и оказалась на улице, освещаемая косыми лучами заходящего солнца. Быстрыми шагами она направилась в господский сад. Пройдя несколько шагов по мощеной дорожке, она остановилась, разглядывая приведенную ею в порядок клумбу с ромашками. Она смотрела на нежные цветы, словно они могли подсказать ответ на мучивший ее вопрос. Санча наклонилась, осторожно сорвала цветок, поднесла к лицу, потом сорвала другой, третий, и вот у нее в руке уже был небольшой букет. Она направилась дальше по дорожке, окруженная облаком тонкого аромата, – так и не найдя ответа.
Подойдя к ризнице, она увидела через окно мужа. Он сидел за конторкой в белой полотняной рубахе, сосредоточенно нахмурив брови. Хью закатал широкие рукава, но не позаботился заправить рубаху, она распахнулась на груди. На столе перед ним лежало несколько толстых книг, переплетенных в кожу, в руке он держал перо.
Санча остановилась перед потемневшей от времени дубовой дверью, охваченная внезапным страхом, и чуть было не бросилась бежать обратно по садовой дорожке. Но наконец решилась, подняла руку и постучала.
– Войдите, – отрешенно отозвался Хью, сосредоточенно глядя на лист бумаги, лежащий перед ним.
Лучи заходящего солнца проникли следом за ней, озарив комнату волшебным золотистым светом.
Хью увидел на пороге Санчу, и лицо его сначала выразило удивление, потом просветлело от радости. Он отложил перо и поднялся.
– Проходи, моя леди.
Санча улыбнулась в ответ.
– Ты один? – спросила она, оглядывая помещение. Таинственный свет, словно расплавленный янтарь, заливал комнату и все, что в ней находилось.
– Конечно, один, – ответил Хью, приглаживая взъерошенные волосы, и добавил: – Был, во всяком случае, до этого момента. – В ее поведении угадывалось сейчас что-то новое, он не мог сказать что, но сердце его забилось быстрей.
Она прикрыла дверь, и в ризнице снова воцарился полумрак.
– А где брат Малком?
Хью вышел из-за стола.
– Наверное, молится о спасении наших душ. Моя, это я знаю точно, жаждет спасения. Последний час я занимался тем, что пытался составить письмо его святейшеству епископу, верноподданническое письмо.
Санча протянула ему букет:
– Я принесла тебе цветы.
Он наклонил лицо к букету.
– Они так чудесно пахнут, хотя, конечно, не так дивно, как ты. Маргаритки?
– Нет, ромашки, – снисходительным тоном старшей сестры поправила она. – Это письмо, которое ты пишешь? – спросила Санча и, легко скользнув в сторону, обошла стол, чтобы взглянуть на бумагу. На ее губах появилась улыбка. – Но здесь ничего нет, ни одного слова.
– Увы, – согласился он. – Мой латинский ограничивается псалмами да хозяйственными отчетами, вещами, которые я понимаю, – грехом, кожами и шерстью.
Санча быстро взглянула на него, в глазах у нее вспыхнули искорки, и, положив букет, она расправила юбки и села в кресло.
– Я напишу за тебя письмо, если хочешь.
– Ты училась латинскому? – Казалось, не проходило дня, чтобы прелестная маленькая жена не удивляла или не поражала его. Сейчас у нее был деловой вид, как у откупщика, сидящего за своими гроссбухами. Хью чуть не засмеялся. Не то чтобы он сомневался в ее способностях, но и верил не слишком. Он вспомнил, как его дед говорил, что приручать лисицу – это все равно что учить женщину, результат одинаков: обе становятся еще хитрее.
– Конечно, – утвердительно кивнула Санча, взмахнув пушистыми черными ресницами. – Король Ричард пожелал, чтобы Мадам и ее фрейлин обучили языкам. Латинский куда легче этого невозможного английского. Ну, начнем, – пробормотала она, взяла перо и обмакнула в чернильницу. – Думаю, следует сказать его святейшеству что-нибудь лестное о нем самом. Мужчины любят лесть больше, чем женщины, а поскольку епископ, конечно же, персона очень важная, то и слова должны быть подходящими.
– Еще бы, – поддакнул Хью, боясь, что лопнет от сдерживаемого смеха, и говоря себе, что не отдал бы свою жену ни за какие сокровища на свете.
Собаки в аббатстве первыми дали знать о появлении чужаков. Их заливистый лай насторожил мужчин, собиравших инструменты после дневной работы на земляных валах. Увидев лишь двух всадников, они не стали бить общую тревогу. Один из землекопов, парнишка зорче других, определил, что это два монаха верхом на мулах.
Подъехав к аббатству, Антонио, посланец епископа, приставил ладонь козырьком ко лбу, защищая глаза от низкого солнца, и, повернувшись к своему спутнику, облегченно вздохнул:
– Слава Господу Богу, уберегшему Эвистоунское аббатство!
Антонио, став по пути свидетелем опустошений, причиненных разбойниками, боялся, что найдет аббатство лежащим в руинах. У него не было желания возвращаться к епископу с такими новостями. Его святейшество не любил дурных новостей и нередко вымещал свое неудовольствие на том, кто сообщал их ему.
Опасения Антонио не оправдались, и он увидел мирную и вполне благополучную картину. За земляными валами аббатства текла обычная жизнь: мужчины и женщины возвращались с полей, играли дети. Из-под копыт их мулов с писком разбегались цыплята, за каменными и плетеными оградами мычал пригнанный с пастбищ скот, в вечернем воздухе разносился запах жарящегося мяса. Виднелись следы нового строительства, груды ошкуренных бревен.
Как Антонио и предполагал, монахи аббатства были на вечерней службе. Из храма доносилось их пение на латинском языке. Вокруг приезжих быстро собрались любопытные. Оторвавшись от наковальни, пришел кузнец, что-то крикнув нескольким подросткам, кидавшим вилами навоз у конюшен.
– Где я могу найти твоего хозяина? – требовательно спросил Антонио, который не привык ждать.
– Наверно, в доме, – ответил кузнец; ему вторил и один из подростков, принявших повод у монахов.
Мартин, забавляющийся в кладовой с Алисой, услышал Румолда, зовущего помощников конюха.
– Пусть себе кричит, – хихикнула Алиса.
Но Мартин поднялся, высвободившись из ее объятий, и выглянул в окно.
– Это священник. Бьюсь об заклад, человек епископа.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29