А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

После нескольких неудачных попыток вытащить повозку из грязи Хью распорядился снять часть груза. Но то, что поначалу казалось хотя и неприятным, но простым делом, обернулось небольшой катастрофой, когда бочонок с железными гвоздями скатился через задний борт повозки и разбился, упав на дорогу. Все его содержимое оказалось на размокшей глинистой дороге и в траве у обочины.
Возчики принялись было ругаться, обвинять друг друга, но Хью быстро пресек крик и споры, приказав собрать рассыпавшиеся гвозди. Полдюжины человек стали ползать на четвереньках, обшаривая землю.
Кованые гвозди ценились очень высоко. Кроме того, рассыпанные на дороге, они представляли собой большую опасность. Случайный гвоздь, вонзившийся в копыто лошади, не только выводил ее надолго из строя, но часто становился причиной ее гибели.
Люди ползали по дороге, палимые безжалостным полуденным солнцем. Было очень жарко, несмотря на ветерок, который шевелил верхушки деревьев и резвился в высокой траве окружающих лугов.
Санча, запарившаяся в плотной не по погоде одежде, ерзала в седле и с вожделением поглядывала на купы деревьев за лугами и поблескивавшие воды речки. Было бы куда приятней оказаться сейчас там, нежели смотреть на перепачканные спины людей, ползавших по дороге.
Бессознательно дернув повод, Санча кивнула Алисе и легким галопом поскакала к сверкающей вдалеке воде. Алиса повернула лошадь и последовала за ней, но ее лошадь сразу же отстала от резвой кобылки госпожи.
У чистых вод речушки пели птицы; кусты, усыпанные нежными белыми цветами, источали медовый аромат. Все вокруг сияло красотой. Солнечные блики танцевали на мелкой ряби, и там, где кристально чистая вода плескалась у копыт лошади, песчаный берег был усеян разноцветными камешками, переливавшимися, как самоцветы.
Санча отпустила поводья. Окружающая красота так захватила ее, что она, забыв о намерении спешиться, тронула туфельками бока лошади и въехала в холодную воду.
Лошадь, не обладая подобной способностью восхищаться красотой, страдала от жары и назойливых мух. Она опустила голову, потянулась к воде и ступила на мягкое песчаное дно. В тот же миг колени у нее подогнулись и она рухнула в воду.
Санча, чей опыт общения с лошадьми сводился к нечастым выездам для сопровождения королевы в числе других придворных дам да на соколиную охоту, была застигнута врасплох. Громко вскрикнув от неожиданности, она перелетела через голову упавшей лошади и шлепнулась в воду.
В это время из-под деревьев трусцой выехала Алиса. При виде лошади, лежащей на спине и бьющей копытами в воздухе, и госпожи, которая барахталась в воде, пытаясь подняться, Алиса вообразила самое худшее.
12
За несколько минут до описанного события Хью стоял на дороге возле коляски и распоряжался погрузкой тяжелого сундука. Внутри коляски было жарко, как в печи, тесно и негде повернуться. Когда сундук и двое вспотевших грузчиков безнадежно застряли, Хью взялся за дело сам.
Меньше всего в этот момент он думал о том, где сейчас его жена и чем она занимается. Однако когда его слух уловил отдаленный женский вопль, Хью тут же понял, что кричит Санча. Он резко выпрямился, сильно стукнувшись головой о деревянную крышу коляски.
Но только когда раздался повторный крик, громче и продолжительней первого, Хью протиснулся мимо тяжелого сундука и спрыгнул на землю. Теперь кричала Алиса, и крик доносился от реки.
К нему подбежал один из возчиков.
– Сэр, что-то случилось! Там, у реки!
– Да-да, – ответил Хью. – Слышу.
Его окружили еще несколько человек, что-то одновременно крича. Хью растолкал их и на бегу распорядился:
– Мартин, лошадей!
Мартин выскочил из-за повозки, увязшей в грязи, кивнул и помчался со всех ног исполнять приказ.
Румолд, надзиравший за поиском гвоздей, крикнул, размахивая руками:
– Я видел, как они уезжали, это было совсем недавно! Я с вами!
– Нет, оставайся с повозками, – велел Хью, полагая, что крики вполне могли быть вызваны нападением разбойников. – Эй, всем быть начеку! – приказал он людям у повозок.
В ответ послышался звон мечей и щитов. Услышав лошадиное ржание, Хью обернулся и увидел Мартина, скачущего к нему, держа в руках повод его коня. Подскакав, Мартин бросил ему повод. Хью вдел ногу в стремя, вскочил в седло, и оба галопом поскакали к реке.
К тому времени, как Хью с Мартином выехали на берег, Алиса уже вытащила Санчу из воды и усадила на земле среди камышей. Ее игривая лошадка тоже выбралась, вздымая брызги, на берег, встряхнулась и принялась беззаботно щипать траву.
Хью был взволнован случившимся больше Санчи. Он внимательно осмотрел ее, чтобы определить, насколько она пострадала, приподнял юбки и обследовал лодыжку, которая уже посинела и распухала на глазах.
Убедившись, что ничего не сломано, Хью принялся сердито бранить ее:
– Нельзя быть такой легкомысленной. Тебе чертовски повезло, ведь лошадь могла задеть тебя копытом, ты могла сломать себе шею! Разве ты не почувствовала, что у нее подгибаются колени? Можно ведь было догадаться, что последует за этим? Ты сама виновата: испортила лошадь, так что она стала похожа на комнатную собачку и уже ни на что не годна!
Санча со слезами в голосе защищала лошадь и себя, но Хью не слушал ее. Как следует выбранив, ее посадили на мокрое седло, отвезли назад и усадили в коляске, запретив выходить. Напрасно Санча громко протестовала, сыпала яростными проклятиями, большей частью по-французски, поскольку не могла подобрать столь же сочных английских выражений. Ей предстояло продолжить путешествие в коляске, положив вывихнутую ногу на подушку.
На семнадцатый день перед ними открылся Гексхэм. В некотором смысле этот город был важной вехой их путешествия, ибо отсюда до конечной цели, Эвистоунского аббатства, оставалось лишь несколько дней пути. Багряный закат догорал на массивных городских стенах. Зрелище это произвело на Алису, выглянувшую в окошко коляски, столь сильное впечатление, что она пробормотала:
– Господи Всевышний! – и поспешно перекрестилась.
– Что там такое? – Больная нога еще мешала Санче, и она неловко попыталась придвинуться к окошку.
– О, посмотрите, госпожа! Этот свет, он как адское пламя.
Санча привстала, опершись руками о кожаное сиденье, и увидела фантастическую игру света на величественных городских стенах, увидела и только изумленно вздохнула. Догорающий закат пламенеющим золотом и багрянцем разливался по отдаленным холмам, озаряя весь дивный пейзаж, четко вырисовывая каждое дерево, каждую кочку. Небо за пламенеющими холмами темнело на глазах.
К тому моменту, когда их отряд остановился перед аббатством святого Эндрю, уже наступили сумерки. Въезжая в ворота, путники услышали, как загудели над головой колокола, созывая монахов на вечернюю молитву.
– Я брат Якоб, – представился молодой полный монашек, встретивший их у ворот. Ему, казалось, не было и шестнадцати, ибо нежные его щеки, похоже, еще не знали бритвы. – Наш епископ шлет свое благословение путникам и просит воспользоваться гостеприимством аббатства. Я провожу вас и покажу конюшню и дом для гостей. – И молодой монах припустил рысцой рядом с конем Хью, показывая дорогу.
– Я хотел бы побеседовать с вашим епископом! – крикнул Хью, склоняясь с седла к монаху.
– Наш святой отец редко кого-нибудь принимает, хотя и делает исключение для жертвователей, – отдуваясь, ответил тот. – Вы желаете что-то принести в дар алтарю?
– Вряд ли, поскольку я сам теперь хозяин Эвистоунского аббатства.
Монашек повернул к нему ошеломленное лицо и обронил:
– В таком случае, милорд, епископ наверняка захочет встретиться с вами.
Во дворе конюшни их встретили конюхи, большей частью совсем мальчишки, которыми руководил пожилой конюх-мирянин. Пока распрягали повозки и уводили лошадей, Хью договорился, что его людей устроят на ночь в спальнях работников и накормят ужином на кухне.
Молодой монашек еще раз напомнил, что, хотя гостеприимство епископа распространяется на всех без исключения, предполагается, что состоятельные гости не поскупятся и выложат деньги за индульгенции.
Хью почувствовал, что ночлег обойдется ему недешево, и невольно подумал, что в епархии этого служителя Господня, должно быть, немало мостов.
Спустилась ночь, когда Хью, его жена, Алиса и Мартин, взяв с собой только самые нужные вещи, последовали за монахом. Хью, который нес Санчу на руках, надеялся, что идти придется не очень далеко. Она была хрупкой, это правда, но даже легкая ноша тянет, если ее долго нести.
Монах провел их под увитой плющом аркой, через сад, где в ночном недвижном воздухе разливался пряный аромат лекарственных трав. По дороге монах рассказал, где расположены кельи для паломников и больных. Дом для гостей, уверил он Хью, предназначался для людей поважней.
В монастырских покоях царили, как полагается, строгость и простота. Когда они оказались в своей комнате, Санча потребовала, чтобы ее опустили на пол. Ей не нравилось, что ее несут на руках, как больную; больше всего, однако, ей не нравилось ощущать на себе руки мужа. От его прикосновения ей делалось неловко, стыдно.
Она одернула юбки и заковыляла к одной из кроватей. Вошла Алиса с охапкой подушек.
– Бедность, послушание, непорочность, – пробормотал Хью, оглядывая голые стены, выбеленные известкой, и узкие кровати. Откинув щеколду на ставнях, он распахнул их, чтобы свежий ветер разогнал затхлый воздух комнаты. – Интересно, что я увижу в покоях епископа? – громко сказал он. – Наверняка мягкие диваны и сарацинские ковры.
Отвернувшись от окна, Хью увидел, что Алиса склонилась над его женой и обе о чем-то шепчутся с таинственным видом.
Пока Алиса ухаживала за Санчей, подкладывая подушки ей под спину и больную ногу, Хью послал Мартина взглянуть, как устроили его людей и лошадей.
Не успел Мартин выйти, как Санча объявила:
– Завтра поеду верхом. – Она подняла голову и с вызовом посмотрела на Хью.
– Не раньше, чем сможешь ходить, – отозвался Хью.
– Я прекрасно могу ходить. – Она протянула руку и взяла у Алисы еще одну подушку. – Это ты настоял, чтобы нести меня, – напомнила она.
За окном послышался шум, и Хью выглянул, чтобы узнать, в чем дело. Это был один из монастырских работников с несколькими пустыми деревянными ведрами в каждой руке. Выронив одно, он наклонился, чтобы поднять его, и выронил еще два.
– Алиса, сходи за водой, – обратился Хью к служанке.
– У нас есть вода, милорд. Работник при… – Она смолкла на полуслове, догадавшись, чего от нее хотят, и послушно выскользнула из комнаты.
Санча беспокойно взглянула на мужа.
– Почему ты отослал Алису?
– Потому, что хочу поговорить с тобой.
– Раньше она тебе не мешала.
Он тихо рассмеялся и присел к ней на кровать.
– Нет, не мешала, но сейчас я хочу поговорить совсем о другом.
Санча потупила глаза; ее пальцы следовали за узором расшитой подушки.
– О чем же? – спросила она едва слышно.
Его близость пугала ее. Все эти дни Санча ждала, может, инстинктивно, что вот-вот произойдет то, что должно произойти. Холодея, она думала о решающем моменте, безуспешно отгоняя встававшую перед мысленным взором картину: смятые простыни, влажные тела, какие-то непонятные действия, о которых она не знала почти ничего достоверного и о которых ей так много нашептывали невероятного, что одна только мысль об этом вызывала в ней ужас, брезгливость, но одновременно и затаенное любопытство.
– Это зависит только от тебя. Раз ты мне жена…
Санча не дала ему договорить.
– У меня нет желания быть тебе женой! – выпалила она, не глядя на него и прижимая подушку к груди, словно щит. Щеки ее горели от негодования. Молчание становилось невыносимым.
Кровать скрипнула, когда Хью встал. Она услышала его удаляющиеся шаги, потом глухо стукнула дубовая дверь. Из коридора донеслись голоса: его и Алисы. Потом дверь снова отворилась, и вошла мрачная служанка.
– Нога разболелась, да, миледи?
– Нет, – с несчастным видом сказала Санча, подумав про себя: «Это сердце у меня болит». Вслух она не могла этого произнести, во всяком случае, не при Алисе, которая непременно передаст ее слова господину.
Хью размашисто шагал в сгустившихся сумерках. Над головой мерцали первые звезды. От кухонь плыл синий дымок, и в прохладном воздухе пахло жарящимся мясом. Есть ему совершенно не хотелось. Он шел через сад, ощущая свою беспомощность, раздраженный, не понимающий, почему эта взбалмошная девчонка, на которой он женился, совершенно равнодушна к нему. Даже скорее враждебна. Ни его доброта, ни терпение не трогают ее. Она ничего не замечает: ни его восхищенных взглядов, ни нежности в обращении с нею. Она оставалась для него загадкой. Никогда прежде с ним не случалось ничего подобного.
Каменные фонари в виде фантастических животных рассеивали темноту под увитой плющом аркой. Пахло чадом от горящего в фонарях масла. Хью шагал по освещенному месту; его башмаки глухо стучали по брусчатке. Не успел он пройти арку, как увидел человека, идущего навстречу.
Погруженный в свои мысли, Хью не слышал его приближения, поэтому человек возник перед ним из тьмы совершенно неожиданно.
Хью быстро отступил в сторону, чтобы избежать столкновения. После мгновенного замешательства оба вежливо извинились друг перед другом.
– Святой Боже! – вдруг воскликнул незнакомец, к полному изумлению Хью. – Уж не сын ли Уильяма Кенби передо мной?
– Он самый, – подтвердил Хью. – Хотя, признаться, не имею чести знать вас.
В слабом свете масляных фонарей фигура незнакомца казалась какой-то гротескной. Неуклюжая, высокая, с сутулыми – то ли от природы, то ли вследствие привычки – плечами.
– Ах да, простите. Позвольте представиться. Мое имя Экстон. Я торговец шерстью. Имел удовольствие присутствовать на вашей свадьбе. Надеюсь, путешествие с молодой женой проходит приятно?
– Настолько, насколько позволяют королевские дороги. Вы живете на севере, сэр?
– Отчасти. Дела вынуждают меня ездить по всей стране. Ну, не буду задерживать вас. Прощайте, желаю благополучного завершения путешествия.
Хью откланялся и направился дальше. Он смутно припомнил, что уже видел где-то это лицо. Непонятно почему, но воспоминание вызвало неприятное чувство. Правда, имя незнакомца ничего ему не говорило. «Экстон», – пробормотал Хью, продолжая путь. Но он был слишком раздражен, чтобы думать об этом человеке. Да и все мысли были сейчас о жене. И без того этот день принес ему хлопот и неприятностей больше чем достаточно, чтобы еще ломать себе голову над тем, почему незнакомец ему неприятен. Оставалось встретиться с епископом. Как хозяин Эвистоунского аббатства, Хью вряд ли мог себе позволить игнорировать его. Тем не менее он не намеревался сидеть здесь и ждать, когда епископу заблагорассудится принять его.
В конюшне Хью проверил, все ли повозки на месте, поговорил с людьми, с Мартином и Румолдом. Это было для него сейчас наилучшее лекарство. Запах лошадей, сена и навоза, такой знакомый, действовал на него успокаивающе. Он еще находился в конюшне, когда молодой монашек Якоб принес приглашение епископа отужинать у него.
В трапезной Хью и Мартин присоединились к другим почетным гостям. Их было десять человек, не считая Хью с Мартином, – все преуспевающие купцы, судя по богатому платью. Гости стояли вокруг стола, расположенного на возвышении посреди трапезной, ожидая приглашения садиться. Человек, с которым Хью столкнулся под аркой, тоже был тут, и Хью приветствовал его легким кивком.
Монашеская братия в черных рясах длинной процессией потянулась в похожую на пещеру трапезную и заняла место внизу, у столов вдоль стен. Следом появились еще несколько клириков и двое послушников и направились к возвышению, где ждали гости. Старший из клириков, грузный человек с кустистыми бровями и без единого волоска на лысой голове, представился епископским канцлером.
– Его святейшество сожалеет, что не может присутствовать на ужине. Сегодняшний вечер он проведет за молитвой. – С этими словами клирик отошел от возвышения и, присоединившись к собравшимся монахам, подал знак к началу молитвы.
Когда отзвучала благодарственная молитва, читаемая перед трапезой, вперед вышли послушники, совсем еще дети, каждому из которых было не более восьми или девяти лет: один нес золотой сосуд, наполненный водой, второй – шелковое, расшитое золотом полотенце.
Юный послушник, державший сосуд, преклонил колени, и канцлер театральным жестом погрузил руки в воду, затем протянул второму послушнику, который вытер их полотенцем, часто кланяясь и прикладываясь к ним губами. По окончании церемонии, за которой Хью, Мартин и другие гости наблюдали сидя, монахи опустились на скамьи.
Канцлер позвонил в колокольчик, и из кухни появилась целая армия прислужников с огромными оловянными блюдами, на которых громоздились, исходя паром, рыба, гуси, куры, оленина и свинина. Мясо и дичь, поражавшие разнообразием приготовления, были в вареном, жареном, фаршированном и запеченном виде, под всяческими соусами, обильно приправленные специями и подавались к главному столу на возвышении.
Хью обратил внимание, что простым монахам подавали еду попроще, и с беспокойством подумал о жене и ее служанке: чем-то их там кормят? По монастырскому уставу женщин селили отдельно, в доме для гостей, и туда же им приносили еду.
Во время ужина канцлер изредка подавал знаки слугам, и те относили то или иное блюдо с мясом, приготовленным более изысканно, к столам у стен, где монахи, которым запрещалось разговаривать во время трапезы, тем не менее громко шептались или общались друг с другом при помощи жестов. Они напоминали Хью скорее компанию паяцев, чем святых людей, и он веселился, видя, как они встречали каждое дополнительное блюдо восторженным бормотанием, довольно кивали головами и потирали руки.
Эль, которым едоки утоляли жажду, тоже был необычен. Он был подслащен и отдавал фруктами, трудно догадаться какими. Мартин первым попробовал его – и скорчил гримасу, будто проглотил клопа.
Отдавая должное куропаткам под соусом, пирогам со свиной печенкой и густому пряному супу, Хью время от времени поглядывал на торговца шерстью, встреча с которым оставила в нем неприятный осадок. У него было лицо, которое не скоро забудешь. Хью был уверен, что встречал его раньше, но не мог сказать где и когда. Может быть, действительно, как сказал этот человек, на свадьбе. Так или иначе, мысль эта неотступно преследовала его.
Позже, когда Хью улегся на узкую кровать в своей комнате, он снова стал припоминать, при каких обстоятельствах мог встретить этого человека. Но сон быстро сморил его. Спал он беспокойно, метался, вертелся и во сне видел себя ребенком.
Сон вскоре превратился в странную реальность: он уже не мальчишка, заблудившийся в лесу. Скрюченное дерево распрямилось и превратилось в человека, чей силуэт чернел в прямоугольнике желтого света. Хью сощурился, чтобы свет не слепил глаза, и приподнялся на локте, не понимая, сон это или явь. Он узнал Мартина, взъерошенного, в распахнутой на груди рубахе. Приглушенным встревоженным голосом тот разговаривал с кем-то, скрытым за дверью. Этот кто-то держал в руке зажженный фонарь.
– Что стряслось? – с трудом ворочая языком, спросил Хью; в ночной тишине голос его прозвучал слишком громко.
Санча, спящая на соседней кровати, проснулась и села в постели, встревоженно озираясь. Алиса тоже зашевелилась и подняла голову.
Мартин распахнул дверь шире и отступил в сторону. Вошел Румолд. В комнате стало светло, и Румолд, глядя из-за лампы, доложил:
– У ворот аббатства собралась большая толпа – человек пятьдесят всадников. Привратник говорит, что это отряд Нортумберленда.
– Позволь нам с Румолдом взглянуть, что там происходит, – попросил Мартин, завязывая тесемки рубахи.
Хью согласно буркнул и снова улегся. Первой его мыслью было свернуться калачиком и уснуть. Но сон уже прошел.
– Который час? – спросил он.
– Похоже, скоро заутреня, – ответил, пожав плечами, Румолд. – В храме, когда я проходил мимо, зажигали свечи.
«Нортумберленд скакал всю ночь, – подумал Хью. – С какой целью, интересно знать?» Конечно, Хью слышал о нападениях на границе от разных людей, у которых они последнее время останавливались на ночлег, но он сомневался, чтобы несколько незначительных стычек заставили одного из могущественнейших людей Англии мчаться на север.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29