А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Помнишь, как тогда, от крокодилов, в теплой водичке под нависшими лианами?
Ал вытряхнул меня из халата и подтолкнул коленом под обнаженный зад.
- Ныряй и затаись...
Он шумно прыгнул в воду вслед за мной, изображая крокодила и героя-спасателя одновременно. В результате я нахлебалась воды и ударила локоть о металлические сходни.
- У меня нет медицинской страховки в Штатах, - угомонись! Ты изувечишь собственную невесту. Сплетники будут судачить, что ты меня бьешь. - Я начала подниматься по ступенькам. - Весь локоть ободрал!
Ал поднырнул ко мне и прижался с совершенно очевидными намерениями:
- Доктор прибыл, леди!
- Только не тут, Ал! Полно соседей, а мы ещё не женаты.
- Ой, насмешила. - Он легко взвалил меня на плечо и притащив в спальню, бросил на кровать.
Очевидно, на моем лице застыл ужас, а в сжавшемся теле - угроза и готовность к сопротивлению.
- Отлично! Просто бешеная кошка! Неужели ты полагаешь, что я не справлюсь с тобой, киска?
Он справился и в экстазе благодарности целовал мое безучастно распластавшееся тело.
- Именно о такой Дикси я и мечтал. Дикая Дикси...
Я отвернулась, пряча злющие глаза. Нет, он не виноват, славный парень Ал, что принял действительность за игру, уж слишком невероятной была эта действительность: с истошным ужасом девственницы, прижатой в хлеву пьяным солдатом, я отвергала своего первого, желанного любовника.
- Знаешь, я сегодня уже кое-что обсудил с продюссерм и сценаристом. Мы допишем для тебя новые эпизоды. Помнишь, где я впервые трахнул тебя? В кабинке душа! А за перегородкой пыхтела от вожделения та толстомордая цыганка. Автобиографический эпизод! Необходимо запечатлеть на века... Неужели забыла, Дикси? - Потрепал меня по макушке Ал.
- Извини, столько потом всего было... Ты же сам учил меня стремиться к разнообразию. - Не удержалась я от запоздалого упрека и намеренного щелчка по самолюбию жениха. Не забыла я ничего про нас, славный ковбой, но вспоминать не желаю! - Дорогой, дай мне, наконец, поспать!
Я упорно лежала носом к стене, боясь сорваться - расплакаться или наговорить Алу обидных глупостей. Н больше всего мне хотелось тихонько поскуливать: "Микки, Микки..."
Боже! Что происходит?.. Скрипач заколдовал тебя, Дикси. Теперь ты подчиняешься только ему, следуя зову струн. Ты готова следовать за ним куда угодно: в пропасть, в бездну, в костер...
Милый, сумасшедший, смешной Микки - ты не знаешь, что слегка косолапишь, а рыжая шерсть на твоей груди пахнет сосновой смолой... А знаешь ли ты, что совсем не умеешь лгать, а куролесишь, как школьник, сбежавший от нудных уроков... Подозреваешь ли ты, что слова, начертанные фломастером на нашем "знамени", целиком относятся к тебе, - смешному фантазеру, герою и мастеру, знающем толк в изящном... Грация, Комедия, Фантазия, Героика, Искусство - вот и все. Больше ничего не надо, чтобы получилась Любовь...
Целых два дня я вела себя как хитрющая стерва, водя за нос простодушного, с жаром ушедшего в работу Ала. В туристическом бюро мне удалось приобрести путевку в Россию, которую вместе с паспортом, отмеченным визой, я спрятала за подкладку сумочки.
Я воровски покинула виллу, в то время как мой жених и кинорежиссер обсуждал на студии съемки своего звездного фильма с моим участием в главной роли. На подушке в спальне я оставила записку: "Не ищи. Будем считать, что я исчезла за горизонтом как твоя героиня Кристин. Фильм будет хорошим, у тебя обязательно получится. Ты молодчина, Ал.
Безумная Дикси, загубившая все предложенные тобой три апельсина."
ГДЕ ТЫ, МИККИ?
Перелет оказался невыносимо долгим. Можно было потерять голову от неподвижного висения между двумя материками. Вынужденное бездействие в удобном кресле казалось особенно мучительным, противореча сотрясавшей меня внутренней панике. Плакать, смеяться, швырять протягиваемые стюардессой стаканчики, хамить патологически болтливой соседке - все, что угодно, только не думать, не думать... Ни в коем случае не представлять, как всего через сутки буду лететь в обратную сторону, отдав правую руку счастливо сопящему рядом Майклу.
Когда объявили, что мы пролетаем над Европой и через три часа приземлимся в Москве, я попросила двойную порцию виски - требовалась срочная реанимация.
Но эти три часа, каждый из которых можно приравнять к месяцу - к месяцу в камере пыток, довели меня до полного изнеможения. Затем процедура высадки и поездка по Москве прямо к неизвестному мне Дому Туриста. Так вот он какой - стандартное американизированное сооружение в соседстве жидкого лесопарка и жилых районов.
Стоя у окна своего номера на 15 этаже, я старалась рассмотреть за стеной дождя очертания серых домов. Где-то там, в башне из бетонных блоков ужинает, читает газету или смотрит телевизор мой Микки. Впрочем, скорее всего, я искала его дом совсем в другой стороне. В отличие от свойственных мне ситуаций с потерями, путаницами, ошибками, на этот раз я владела документом - собственноручно начертанным господином Артемьевым адресом и телефоном. Позвонить не удалось - удержала боязнь спугнуть везение. Ведь я просто сойду с ума, если Майкла не окажется в городе или он вдруг переменил адрес.
Шофер такси, изучив записку Майкла и выслушав мои устные комментарии, тут же спросил баксы. Мы столковались в цене и понеслись наперерез дождю и быстро сгущающимся сумеркам на запад, ещё чуть светлеющий воспоминаниями ушедшего дня. Вдоль улиц вспыхнули фонари, образовав голубоватые конусы водяной пыли.
- Дождь, - сказала я по-английски.
- Yes. Yes. Уже три дня льет. - Подхватил водитель светскую тему.
- В Москве все знают английский?
- Во всяком случае, выпускники Института иностранных языков, каковым я являюсь.
- Вы любите музыку?
- Мисс хочет послушать радио?
- Нет, нет. Вам известно имя Артемьева? Это, кажется, известный скрипач.
Шофер из института задумался.
- Вообще, я не силен в серьезной музыке. Спросите лучше о популярных ансамблях, наших звездах - Пугачевой, Леонтьеве, Гребенщикове...
Я не спросила, впившись глазами в дома, среди которых мы кружили. Шофер пытался найти необходимый номер, но номера на бетонных стенах почему-то отсутствовали. Он вышел под дождь, поговорил с мужчиной под зонтом, удерживающим озябшей рукой поводок устремленной в кусты собаки.
- Понятно, - сказал парень, усаживаясь на место. - Вон та башня.
- Да, точно, точно! - обрадовалась я, узнав однажды виденный дом.
- Они здесь все одинаковые, надо внимательно проверить номер и корпус. Мадам проводить? - предложил водитель получив деньги.
- Спасибо. Не надо. У вас отличный английский.
Я осталась у подъезда дома, освещенного качающейся на ветру лампой. Пара мусорных баков, переполненных добычей, щедро разбрасывала клочья бумаги, гулко перекатывающиеся по асфальту бело-голубые бумажные пакеты. Холодные капли, стекающие по лицу, подействовали отрезвляюще. Чужой город, чужая жизнь. Чужой, как ни гипнотизируй себя, человек, не ждущий меня в своем семейном доме. Пожарной сиреной взвыла тревога: "Беги, спасайся, Дикси! Довольно дурить, гоняться за миражом. Назад, назад, к своему голубому бассейну!" Я распахнула скрипучую дверь и шагнула в темный, пахнущий кошками, подъезд.
Пять этажей наугад на лифте и ещё два пешком. Вот она - 127-я. Черный дерматин, покрывающий дверь, не заглушал мощных рояльных аккордов, свидетельствующих об отчаянной настойчивости игрока. Звоню. Аккорды затихают. В дверях, громыхнув цепочкой, появляется паренек с едва пробивающимися темными усиками.
- Здравствуйте, мне надо видеть господина Артемьева или Наташу, заикаясь, говорю по-английски.
- Мама! - крикнул он в глубину квартиры и обратился ко мне:
- Велкам, плиз.
Подтянув синие трикотажные штаны, парень попустил меня в коридор, пахнущий жареной картошкой и отбивными. Из кухни появилась Наташа. Я сразу узнала её, а она меня, видимо, нет: удивленно таращила глаза, не вымолвив и слова.
Затем, быстро обтерев полотенцем взмокший лоб, сказала:
- Здравствуйте, Дикси, - и позвала удалившегося в комнату сына.
Тот потоптался, выслушав мать, и предложил мне раздеться. Наташа протянула вешалку, я сняла плащ и вошла в гостиную, которую уже однажды успела рассмотреть. Те же портреты над роялем, ожидающим с поднятой крышкой и распахнутыми на пюпитре нотами.
- Папы дома нет. Он гуляет с Эммой. Садитесь, пожалуйста, - сказал Саша, исполняя роль переводчика. - Вы в Москву по делам или в гости? осведомился он с материнских слов.
- По делам.
Включили телевизор, перебрали программы, чтобы выискать интересную для меня, и остановились на какой-то политической дискуссии. Саша стал объяснять происходящее на экране, покрывшись красными пятнами от напряжения. Волосы у него были отцовские, остриженные под корень и словно светящиеся медной пылью на круглой, лобастой голове.
Очевидно, в России не в чести ирландские цвета. А лицо материнское, с ямочками на щеках и девичьими голубыми глазами, встревоженными и проницательными.
"Беги, Дикси, беги! Пока не поздно!" - сигналила красная лампочка в оцепеневшем сознании. Я поднялась.
- Спасибо. До свидания. Зайду в другой раз.
Наташа недоуменно застыла с чайными чашками, на экране телевизора появился Горбачев, а в дверях звякнули ключи. Мы все смотрели, как открывается дверь, впуская рыжего спаниеля, а затем, выставив перед собой мокрый зонтик, появился Майкл. Тот самый сутулый человек в расчерченной водяными потеками серой куртке, с которым беседовал шофер. Мой Микки, старательно скребущий подошвами резиновый коврик.
Он поднял глаза, охватив разом масштабы случившегося и, не снимая куртки, вошел в комнату. Мы стояли вокруг стола, словно ударенные молнией.
- Саша, пойди, погуляй, - сказал он. - Садитесь, - предложил дамам.
Но мы не сели.
- Переведи, Майкл... - я повернулась к его жене. - Наташа, мы с Мишей любим друг друга. Мы не можем жить врозь. Так невозможно.
Вместо того, чтобы повторить жене мои слова, Майкл, развернул плечи, заслоняя её от меня и тихо выдохнул в мое почти радостное от непонимания происходящего лицо: "Уходи!"
Потом он снял с вешалки и подал мне плащ. Бросил жене несколько слов и распахнул входную дверь. Не чувствуя ног, как во сне, я стала спускаться вниз в сопровождении хозяина. Про лифт он почему-то не вспомнил. Наверно, боялся остаться со мной в тесном ящике один на один. Он молча следовал за мной, торопливо огибая пролеты с вонючими жерлами неопрятного мусоропровода. На улице по-прежнему шел дождь.
- Постой, я попытаюсь найти машину. Моя совсем развалилась, распорядился Майкл, не глядя на меня, и юркнул в кусты.
Бывает боль громкая, прорывающаяся слезно-визгливым потоком. Моя была тупой и, не находя выхода, грозила разорвать сердце. Я попробовала скулить, но не услышала своего голоса. Слез тоже не было. В груди, мешая дышать, вспухал тяжелый ком. Подставив лицо дождю, я старалась сосредоточиться на том, как сползают за воротник холодные струйки.
Из подъехавшего автомобиля выскочил Майкл.
- Садись. Какой адрес назвать шоферу?
- Не беспокойся. - Я поспешно рухнула на заднее сидение, потянулась к придерживаемой Майклом дверце. Но он поймал мою руку и склонив над ней мокрую голову, спросил:
- Где обручальное кольцо?
- Все в порядке. У меня все о'кей. Прощай. - Я захлопнула дверцу, погрузившись в прокуренную, душную темноту. - Летс гоу, плиз. Отель Турист.
Ни слез, ни воя. Прямо на дороге в свете фар, в размытых арках от суетящихся "дворников" застыла одинокая фигура с бессильно упавшими руками. Водитель выругался, отжимая клаксон. Круто развернувшись, машина обдала грязью и ревом смурного мужика, оставшегося стоять в дожде и зыбком свете качающейся над подъездом лампы.
На следующий день, пропустив экскурсию по Москве, я отправилась на Немецкое кладбище. Есть особая, мучительная прелесть в тайной надежде, скрытой под пуленепробиваемым скепсисом. Не признаваясь самой себе, я ждала, что у ствола старого клена, осеняющего памятную могилу, увижу знакомый силуэт с голубоватым дымком короткой, нервной сигареты.
Ярка и свежа печаль осеннего увядания. Согнутые, тяжелые от воды головки крупных желтых цветов, глянцевый окрас малиново-бурых листьев, мокрые, словно заплаканные - в крупных тяжелых каплях плиты надгробий. Пустынно и тихо. Где-то скребет по гравию метла, собирая палую листву. С веток, возмущенно каркая, срываются вороны, обдав меня холодной капелью. Сегодня, очевидно, не день для визитов в эти места. И свиданий, разумеется, тоже. Никто не шагнул мне навстречу от почерневшего ствола, никто не встретился на узких тропинках в сонном городе мертвых.
Я брела наугад, рассматривая весело взирающие с портретов лица и подсчитывая прожитые годы. Особой грустью щемили сердце супружеские пары, соединенные близкими датами смерти. Хотелось думать, то оставшийся на земле одиночка просто поспешил к своей половине и теперь они опять счастливы вон какие светлые, чему-то загадочно улыбающиеся лица... Никто из упокоившихся здесь не ведал, улыбаясь некогда в объектив, поправляя прическу и стараясь выглядеть радостным, что останется таким навсегда. Для посторонних глаз, должных извлечь какой-то урок из несовместимости запечатленного фотопленкой наивного неверия в конечность жизни и неотвратимости ухода из нее. Внезапно я подумала, что и у меня уже валяется где-то фотография, которую мои близкие сочтут подходящей для памятника. И твердо решила - мой камень украсит лишь формально-протокольная надпись.
Среди различий, разделяющих людей по всевозможным расовым, политическим, физическим и прочим неисчислимым признакам, нет более разительного и более условного, чем противостояние живого и мертвого. Нет ничего на свете, что вызывало бы больше любопытства, недоумения, надежд и страха, чем смерть. А незримая граница между мной, с чувством превосходства своей теплой крови проходящей среди могил и теми, ушедшими, кому мы, живые, обещаем вечную любовь и память, совершенно эфемерна. Никому не дано избежать ухода и клясться вечностью.
Я продрогла, последняя надежда увидеть спешащего ко мне, все понявшего и простившего Майкла растаяла. Иссякло и смирение обреченности, которым я прикрывала кипящую обиду и злость. От мокрой скамейки тянуло потусторонней сыростью. Я не смотрела на часы, примериваясь к понятию бесконечность. Монотонный шелест дождя, неподвижность потемневших изваяний, крестов, оградок... Нет, это все ещё застывшая жизнь. Небытие же - разверзшаяся дыра в пустоту. Она караулит каждого и уж мне-то известно, как легко шагнуть в никуда. Это вовсе не страшно - перейти границу, когда по эту сторону не оставляешь никого, тянущего к тебе горестные руки. Дикси не будет ждать болезней, оскорбительной старости или дурацкого случая попасть под колеса. Она выпорхнет как беззаботная канарейка в небесную синь с услужливо смертоносной Башни...
Отрава придуманной мести подняла адреналин в моей крови - стало легко и свободно. Никому не дано отговорить меня от принятого решения. Разве только господину Артемьеву, возникни он в туманной аллее со своей плачущей скрипкой...
ПРОЩАЙ, ДОВЕРЧИВАЯ ДРЯНЬ...
Серьезно повздорив с туристическим бюро, я срочно вылетела в Париж и тут же явилась на знакомое кладбище. Визит к могилам родителей был формальностью - скоро мы встретимся и хорошенько поболтаем. Мне нужен был подросток-скрипач, и он оказался на месте - в том же черном длиннополом сюртуке и с тем же румянцем на пухлых щеках тайного сладострастника (т. е. любителя конфет и сдобных булочек).
Толстяк тупо отпирался от моего предложения и, наконец, согласился деньги я предлагала немалые и на похитительницу вундеркиндов не походила. Мы тут же отправились ко мне и я сразу перешла к делу, предложив Иву (так звали моего гостя) альбом Майкла. "Dixi de Visu", - прочел он и улыбнулся, - нас учат латыни. странное имя. А название по-французски: "Прогулки над лунным садом".
- Ну что, сможешь сыграть?
- Прямо с листа? - он вгляделся в ноты. - Здесь очень не просто, мадам... К тому же есть концерт для оркестра, квартет, а вот чрезвычайно сложные этюды...
- А ты попробуй что-нибудь совсем простенькое, - попросила я, уже сообразив, что сильно промахнулась.
Ив полистал альбом, шевеля губами от напряжения, и робко предложил:
- Здесь есть одна маленькая пьеска, совсем детская. Могу попробовать.
Парень подложил бархатную тряпицу под толстую щеку, скосил глаза на развернутые ноты и поднял смычок. В извлекаемых им звуках угадывалась та мелодия, которую Майкл называл "колыбельной". Не знаю, чего больше было в моем взгляде - радости узнавания или разочарования, но, прервав игру, Ив предложил:
- Может быть, мадам захочет пригласить моего учителя? Мсье Карно очень хороший музыкант. Он долго играл в большом оркестре, пока не... Луи Карно немного выпивает с тех пор, как овдовел. Но рука у него почти не дрожит.
На следующий день я имела честь принимать у себя запившего маэстро. Ив, сопровождавший учителя, все время просидел у двери, замерев от восторга. А длился визит Луи Карно часов семь.
Это был невысокий, очень худой, оливково-смуглый человек, отмеченный приметами типичного южанина - крупным, горбатым носом, черными, сильно поредевшими на темени и поседевшими на висках волосами и блестящим, пристальным взглядом из-под нависавших бровей. В общем, если бы мне понадобилось гримировать исполнителя для роли Паганини, я бы стремилась к такому типажу. И выбрала для костюма такие же старомодные тряпки.
Выслушав мою просьбу "наиграть" что-либо из доставшегося наследства, черный человек (Маэстро, по-видимому, носил траур) перелистал тетрадь и криво ощерился (с зубами у него было далеко не благополучно):
- Мадам не имеет отношения к музыке? Тогда ваше заблуждение вполне простительно. Это очень сложная музыка. Нам не хватило бы и нескольких вечеров, да к тому же - и десятка исполнителей, чтобы "наиграть", как вы выразились, хоть что-нибудь.
- Мсье Карно, вы должны понять мою просьбу: речь идет о желании сделать короткую - максимум на час любительскую запись для домашнего прослушивания... Я далеко не специалист в этом виде искусства, поэтому буду благодарна за самое непритязательное исполнение тех отрывков, которые вы сочтете возможным исполнить.
Маэстро вновь занялся альбомом, выискивая подходящие фрагменты. Мы молча ждали его решения. Но мсье Карно, вероятно, забыл про нас с Ивом. Он опустился в кресло и, встряхивая головой, начал "читать" музыку, погружаясь в неё с жадным наслаждением.
- У вас, я вижу, хороший инструмент, - решила я прервать молчание, указывая на старенький футляр со скрипкой.
- Простите, мадам... Я давно не получал такого удовольствия. Это как свежий ветер в лицо... И молодость. Да, молодость! Дышится полной грудью и хочется жить... Хочется жить. - Он закашлялся, покрываясь багровыми пятнами.
- Но могу ли я что-нибудь услышать?
- Скажите, мадам, если это не секрет... Я вижу крепкую руку... Это не одаренный новичок, нет... Это зрелый мастер. И не похоже ни на кого из известных мне композиторов, которых я мог бы заподозрить в авторстве... Неужели ничего из собранного здесь не исполнялось?
- Увы, эти вещи недавно написаны... И я бы хотела сохранить в тайне имя моего друга.
- Ну, тогда начнем с этюда № 3... Подумать только, Луи Карно довелось стать первым исполнителем этой чудесной вещицы!
Маэстро извлек скрипку, раскрыл нотный альбом, подперев его канделябром, а я включила магнитофон, надеясь поймать в свои сети летучее волшебство бесплотного дара Майкла.
Карно заиграл. От первых же легких, щемяще-нежных аккордов у меня перехватило дыхание. Вихрь звуков сводил меня с ума, оживляя воспоминания, бился о стены, просясь на волю - на просторы огромного концертного зала или под купол бездонного ночного неба, мерцавшего тогда над Башней...
Мое смятение было тихим - в кресле у окна сидела глубоко задумавшаяся, погруженная в себя женщина. С тем лихорадочным блеском в глазах, по которому каждый француз сразу распознает "ла мур".
- Мадам позволит сыграть ещё эту фугу?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36