А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Вся больница неустанно перемывала косточки везучей девушке - бывает же такое! Наиболее трезвомыслящие особы обсуждали умственные способности неизвестного покровителя, протащившего Илене в кино. Всем было ясно, что без покровителя на экран не попадают, а тем более туда ни в коем случае не попадают такие, как Мара.
- Ой, что это ты?! - Валерия Юрьевна сняла очки в китаеобразной оправе и уставилась на Мару, как жители разгромленной квартиры на вызванного к ним заслуженным спиритом Барабашку.
- Восстановиться на работу хочу. Заявление на ваше имя писать? - Мара куталась в узорчатый акриловый шарфик и выглядела не лучше, чем санитарка Людка после семейных разборок с неумеренно пьющим супругом.
- С какого числа? - не верила ушам Валерия Юрьевна.
- Хоть с сегодняшнего. Я в ночь могу. Переодеться?
- Успеешь, - остановила ее заведующая и выключила звук. - Хочешь чайку? Как раз пить собиралась. Мне такие конфеты подарили! Набор в три слоя, немецкий. - Валерия Юрьевна поднялась с неожиданной для ее цветущей комплекции прытью, выставила на стол яркую коробку в полевых маках, наполнила в раковине и включила электрочайник. Села, пододвинув Маре стул и внимательно присмотрелась.
- Что-то у тебя губы какие синюшные...
- Перемерзла. Все время мерзну. - Мара положила ладони на блестящие бока чайника. - В кино отснялась. Кончено.
- Быстро теперь работают, - удивилась заведующая, подумав, что, может, никакого кино и не было. А было что-то совсем другое. - Сколько отвалили?
- Пока не знаю. Как Куракова?
- Из семнадцатой палаты? Ай, ты ж в курсе ее семейного положения... Сволочи мордатые. То дочь, то сын ко мне сюда ходили и подарки совали. Плакались все, что брать мамашу им некуда. Ну, отправили в хоспис. - Нина Юрьевна надкусила вторую конфету и изобразила полное обалдение от ее непередаваемого вкуса. На экране среди неувядающего цветения гостиной Си-Си дамы в вечерних туалетах ссорились у рождественской елки. В коридоре гнойной хирургии, от души громыхала ведрами не твердо державшая швабру в руках Люська. "Не сыпь мне соль на сахар, не наступай на грудь..." - пела с полной самоотдачей зычным деревенским фальцетом.
- Понятно... Жалко Куракову, безропотная, - Мара рассеяно вертела в тонких пальцах фигурную шоколадку в лиловой фольге. - Из стареньких кто-нибудь остался?
- Семушкин. Третий раз нагноение вскрываем. Так ведь какой сквалыга! Никому ставить капельницу не дает, только Шуре. А я и говорю, пусть идет в платную и там выбирает персонал. Мы на госбюджете. Лечить будут те, кто есть.
- У него вены плохие, - заступилась за привереду Мара. - Даже я с трудом попадаю.
- Ой, Марочка! - Валерия Юрьевна придвинула девушке коробку в маках. Ты у меня - сокровище. Вот только с журнал назначений поаккуратней. Больным родственники дорогие лекарства сами достают а потом, после летального исхода, отчет требуют: мы, де, пятьдесят ампул покупали, а получили сорок три укола. Остальные, стало быть, персонал себе украл.
- Да я ж остатки по неимущим раскидываю! Прихожу вечером - все в палате на меня глядят, обезболивающего ждут. Глаза такие... мучительные. Выходит, кому купить не на что, или кто безнадежный - лежи, завывай... Вот и колю чужое. - Мара откусила конфету и с облегчением вздохнула: - Ой... Хорошо здесь как. Пойду, разберусь с Семушкиным...
Проводив взглядом девушку, Валерия Юрьевна долго смотрела в молчаливый телевизор, осмысливая случившееся и механически жуя конфеты. Потом спохватилась, спрятала в стол коробку с маками и включила звук.
"- Это мы еще посмотрим, кто нужен Иден!"- сквозь зубы процедил мужественный Круз Кастильо и профессиональным ударом швырнул соперника в нарядную елку.
Глава 3
Саун-клуб, содиректором которого являлся Пальцев, назывался "У Патриарших". Находился он в арбатрских двориках и предназначался для узкого круга творческих работников. На втором этаже имелись пять номеров, в которых иногда проживали особо важные гости, внизу - стильный холл, украшенный приметами московского пейзажа времен сталинских пятилеток.
В большом двухэтажном зале без окон, изображающем то ли дворик, то ли часть бульвара, всегда царил покой летнего вечера. Здесь была пара скамеек на чугунных ногах с бумажным обрывком "Осторожно - окрашено!", сутулый фонарь с Бульварного кольца, тяжелые урны небесного колера, несколько зеленеющих лип, ловко вписанных в интерьер, и масса деталей ностальгического характера: старые афиши на круглой тумбе, магазинные вывески, жестяная табличка с буквой "А", украшавшая "лоб" трамвая "Аннушка". Барная стойка пряталась за киоском "Соки-воды", а в самом баре должны были обретаться давно забытые марки сигарет, соков и вод, дающих обильную парфюмерную пену. Однако задумка не оправдала себя - злачным местом для работников искусств клуб "У Патриарших" не стал. Прежде всего потому, что не было у рядовых работников искусств денег для подобного времяпрепровождения и никто из заслуженных деятелей не рвался отдать пол пенсии за эксклюзивные папиросы "Наша марка". А.В.Пальцев на подобный эффект рассчитывал, поскольку строил клуб, в сущности, для себя - принять нужных людей, очаровать компаньонов вдали от любопытных глаз, самому с друзьями расслабиться.
Антикварные урны, конечно, трогают душу вымирающего вида коренного москвича, и от синюшной сосиски, любовно прозванной гражданами СССР "пальцем мертвеца" - тоже кого то, наверно, прошибает слеза, но не господина Пальцева. Всяческая помойная дребедень из недалекой истории не цепляла душу хозяина клуба. Не бегал он пацаном по московским дворикам, не балдел с "Гамзой" под Окуждаву, не экономил рубль десять, дабы угостить застенчивую сокурсницу порцией эскимо и не зачитывался романом, события которого начинали разворачиваться именно на всенародно почитаемых Патриарших прудах. Другая была биография у Альберта, другие жизненные декорации.
Мальчик из подмосковного городка, выросший в семье добросовестных технарей с пожизненной зарплатой сто двадцать рэ, обладал ярко выраженным физическим магнетизмом положительного социального героя и был сызмальства устремлен к прекрасному. Именно эти качества помогли ему с первого захода попасть в одно из столичных театральных училищ, замахнуться на роль Павки Корчагина и быстро войти в круг "золотой молодежи", состоящей из сильно пьющих богемных гениев, лихих номенклатурных сынков и урлы. Не закончивший обучения Альберт был привлечен к судебной ответственности по делу о спекуляции валютой и торговле антиквариатом. Благодаря именитым соучастникам противозаконных махинаций, сумевшим спустить обвинение на тормозах, Пальцев в колонии пробыл меньше года, вышел в свет, умудренный новым опытом и полезными деловыми связями. Занять солидное общественное положение человеку трудной жизненной школы помогла ловко проведенная "операция захвата" в качестве супруги дочери заметного ГБшного чина. Память о тюремных днях изгладилась в прямом смысле - исчезло из архивов досье Пальцева, а из его биографии упоминание о судимости. Восстановились прежние дружеские связи, появились научные интересы - Альберт успешно окончил экономическое отделение ГИТИСа, покрутился в мире эстрады в качестве администратора и вовремя уловил свежие веяния. Здесь ему помог вернувшийся из длительной загранкомандировки Вадик Савченко- большой специалист по части зарубежных связей и сложных экономических отношений.
Это было чудесное время. На российской почве только-только начинали подниматься финансовые пирамиды и одновременно вдохновляла оптимистические умы идея возрождения культурных ценностей. Удачно компилировав обе тенденции, компаньоны открыли банк под названием "Муза" для творческой интеллигенции, дающий огромные проценты на вклады, но не всем, а лишь терпящим лишения людям искусства. Не удивительно, что таковых оказалось достаточно.
Вклады акционеров и пайщиков "Музы" помогли сделать первые шаги банку. Потом, с легкой руки Вадима и под покровительством налаживающего связи Пальцева, завертелись такие дела, что можно было бы и Дом ветеранов культурного фронта на Черноморском побережье открыть, и второй Большой театр отгрохать. Но открывались и строились совсем другие объекты, не общекультурного, а частнобытового значения. И не в России. Руководство предпочитало Европу.
Когда пирамидальные банки начали обваливаться один за другим, "Муза" держалась. Мало того, именно в эти экономически нестабильные дни А.В. Пальцев выступил инициатором проведения телемарафона для сбора средств на возрождение Храма Христа Спасителя. Сутки звучали на телеэкранах проникновенные слова и мелькали поступающие от организаций и частных лиц суммы пожертвований. И тут грянула беда: злоумышленники ликвидировали Савченко и скрылись, прихватив средства телемарафона и счета "Музы". При этом таинственным образом исчез сам Пальцев. Кое-кто пустил слух, что директор банка крутанул не только вкладчиков, пожертвователей благотворительного фонда и государство, но так же супругу и многочисленных любовниц. Однако вскоре, ко всеобщему изумлению, Альберт Владленович нашелся и с риском для жизни дал разоблачительное интервью в средствах массовой информации. Печальная участь добропорядочного бизнесмена предстала во всем ужасе криминального беспредела. Как оказалось, Пальцева цинично подставили, пытаясь свалить на него обвинение в хищении средств и убийстве содиректора. Держали в плену, требуя выдачи денег "Музы", часть которых мужественный и предусмотрительный директор заблаговременно сумел переправить на секретный счет. Альберт Владленович открыто назвал имена врагов, поблагодарил за помощь друзей, среди которых были самые звучные имена из мира искусства. Злоумышленников с похищенными миллионами обещали найти, но расследование затянулось.
Переживший сильное нравственное потрясение бизнесмен категорически отстранился от финансовой сферы. Под давлением общественности Пальцев возглавил благотворительный фонд "Культура и гуманизм", а полюбившееся москвичам название "Муза" унаследовал элитарный клуб работников искусства.
Понятно, что ностальгия по пыльным и нищим улочкам московского центра Пальцева не мучила. Он предпочитал солнечные острова в теплом море, благовонную кипарисовую тень над столиками южных ресторанов, европейский комфорт, смуглых темпераментных женщин и азартные игры. Правда, увлекался всем этим, не переходя черту разумного и превыше всего ценил грандиозное шоу под названием "Жизнь".
Проведя утром собрание работников искусств, Альберт вместе с ближайшим своим соратником отцом Савватием удалился на "Патриаршие" для встречи с одним из членов общества "прогрессистов" - Рамзесом Свеклотаровым.
После сентябрьской встречи в особняке Пальцева Рамзес проявлял обеспокоенность и, наконец, потребовал личной встречи с главой тайного союза.
На встречу Свеклотаров прибыл, естественно, под охраной тесно льнущего амбала и войдя в холл клуба, похожий на сцену из спектакля по пьесе Арбузова, внимательно огляделся. Его окружали стены высотой в два этажа, изображавшие московский дворик и часть бульвара. Над входом в искусно изображенную Парикмахерскую висел плакат: "Вша - враг социализма". Выше был виден балкончик с цветочными горшками и гирляндой белья на веревке памятным ассортиментом панталон, кальсон, маек. Посреди дворика в тени бутафорских лип за грубо сбитым столом на стульях эпохи коммунальных кухонь расположились с кружками пива элегантно одетый Пальцев и вовсе несовместимый с окружением своим культовым обликом отец Савватий. Откуда -то из окон доносился голос Утесова, удивлявшегося задорной скороговоркой: "Ах, что же это движется там по реке?..." Общепитовский фаянсовый супник с румяными раками и зеленью источал влекущий знатока аромат, удачно соответствуя обстановке. Голые доски дубового стола густо присыпала хрупкая шелуха, а золотящееся в кружках пиво тонко вписывалось в заданную цветовую гамму.
- Уютно устроились, - зло прокомментировал мизансцену Рамзес, но к столу не приблизился. Пальцев устремился навстречу гостью, дабы сообщить о полной непроницаемости помещения для посторонних лиц и убедить в безопасности его визита. Выслушав заверения хозяина, Рамзес пошел на компромисс. Амбал был отослан на бутафорский балкончик, где замер, скрываясь между голубыми панталонами, ситцевыми бюстгальтерами и майками с эмблемой общества "Спартак". Сам же затравленный сионистами лидер национал-патриотов занял место за столом поближе к стене дома, прикрываясь с тыла своим охранником. Рамзес считал себя крутым малым, ходящим по лезвию ножа, и полагал, что всякое расставание с заслоном в виде восьмипудового тела бывшего многоборца - рискованная игра со смертью.
- Техника безопасности переговоров в моем уютном уголке, смею заверить, на высоте. Можете изъясняться без обиняков, Рамзес, - Пальцев лично сходил к бару и доставил к столу ящик германского пива. - Федул - мой ближайший товарищ и доверенное лицо. Мы готовы внимательно выслушать вас.Альберт Владленович сделал характерный взмах головой и пробежал пятерней по темному чубчику, торчащему перед лаковой плешью, подобно кустарнику, окружающему каток. Своеобразие прически было единственным уязвимым местом во внешности Пальцева. К остальному придраться было трудно, особенно женщинам, ценящим в мужчинах барственную основательность и наличие хорошего портного. Даже в "арбатском дворике" своего саун-клуба Альберт Владленович выглядел так, будто собрался давать интервью на ТВ въедливому журналисту.
- Перехожу к делу без всяких реверансов, - сунув руки в карманы черной кожаной куртки, Рамзес раскачивался на ножках стула, как хулиганистый школьник. - Не знаю, какую там программу состряпает вся эта жидомасонская сволота, именуемая "прогрессистами", но я настаиваю на внесении собственных пунктов в договор, который мы подпишем не медля. Вот мои тезисы, согласованные с товарищами по партии. - Рамзес щелчком послал через стол листок бумаги в сторону Пальцева.
- "Параграф первый, - прочел тот. - Внушение населению при помощи генератора стойкого рвотного рефлекса, сопровождающегося желудочно-кишечными спазмами: а) - к продукции иностранного производства, б) - к лицам враждебной национальности, в) - к любой попытке употребления физической или лексической - элементов чуждой культуры. Как следствие стихийная ликвидации торговых точек и прочих заведений не национального образца, истребления инородцев. Основная задача - очистить столицу от иностранной нечисти..."
- Кхе-кхе... Прошу пардону... - Раздалось среди лип. Перебравшись через чугунный бордюр, улыбаясь и раскланиваясь оттуда выступил господин странной наружности. Как если бы в декорации "Зойкиной квартиры", забрел персонаж из "Тартюфа".
- Офигенный кулёр лёкаль! Современный колорит - корошо! - он одобрительно поднял большой палец и тут же веселость сменило выражение трагизма, а исковерканный французский - чистая русская речь: - Прошу прощения, что явился невольным свидетелем беседы. Хм, явился и огорчился...
Сидевшие за столом переглянулись. Смущало прежде всего то, что гость никак не мог попасть сюда без ведома Пальцева, а так же убеждение, что ему вообще не пристало появляться таким вот нелепым образом. На посетителе ловко сидел парчовый камзол эпохи Мольера. Вместо панталон и чулок, однако, имелись обычные, хорошо отутюженные брюки, но под острой маленькой бородкой клубился шелк пышного банта. Гость был высок, сух, черноволос и обладал подвижным лицом, столь хорошо передающим свойственную народам Аппенинского полуострова смесь трагизма и жульничества.
- Соображения высокой секретности заставили меня нанести сей нежданный визит, - мягко молвил вошедший и любезно поклонился: - Представлюсь без церемоний - Шарль де Боннар.
Отец Савватий торопливо сгреб в супник гору раковых останков и украдкой сунул его за бордюрчик в укрытие липового ствола. Затем ловко обмахнул стол рукавом рясы.
Пальцев поднялся, радушно приветствуя прибывшего и стараясь сдержать эмоции крайнего удивления. Авантюрист международного масштаба типа Хаммера, вездесущий и удачливый Шарль де Боннар уже месяц крутился в российской столице. Крутился, конечно же, неспроста. Он явно затевал грандиозную сделку, упустить которую было бы непростительной оплошностью. Пальцев судорожно искал подходы к французу. И вот он возник сам, проявив чудеса изворотливости в обходе неподкупной охраны клуба.
- Рады встрече. Чрезвычайно рады, - Пальцев предложил гостю скрипучий венский стул довоенного образца, тот сел, положив перед собой обшарпанную зеленую папку с ботиночными шнурками.
- Что будете пить? - оживился Пальцев, справившись с потрясением. Засиделись тут с друзьями в ностальгической атмосфере. "Что сказать вам, москвичи, на прощанье..." Как насчет пива?
- К сожалению, тороплюсь. Умоляю - сан фасон, без церемоний. Забежал на минутку, буквально залетел. Дело, как вы поняли, спешное - камзольный господин пододвинул в центр стола свою папку. - Здесь документы, отражающие суть нашего предложения. Не стану предвосхищать события. Ознакомьтесь, обдумайте все хорошенько и дайте знать. Для заключения договора в Москву прибудет мой шеф.
- Э-э-э... - несколько смутился стремительностью событий Альберт. Нельзя ли слегка прояснить суть дела? - И покосился на Свеклотарова. Тот, демонстрируя полное пренебрежение к иностранцу, явно навострил уши и уходить не собирался. Раскачивался на задних ножках стула, смотрел издевательски, поплевывая в клумбу с астрами.
- Увы! Ни своих полномочий, ни заинтересованную в контактах с вами организацию назвать не могу, - иностранец сделал печальное лицо и развел руками, озадачив русских побочными наблюдениями: француз, везде появлявшийся с переводчиком, в совершенстве владел русским. Причем, и непонятный акцент и хрестоматийные галлицизмы вкрапливались в его речь спонтанно и бесследно пропадали. Вместо затемненных очков, являвшихся неотъемлемой деталью мелькавшего на телеэкране де Боннара, на его переносице косо сидело реликтовое пенсне с треснувшими стеклами. А голос у пятидесятилетнего энергичного мужчины оказался скрипучий, как у электронного синтезатора. И ему он ухитрялся придавать гибкие ноты вкрадчивой просьбы.
- Так вы уж будьте любезны, друзья мои, внимательно изучите документацию. Не затягивайте, и умоляю, соблюдайте крайнюю осторожность.
- Можете не сомневаться, - значительно улыбнувшись, Пальцев прижал к груди потрепанную канцелярскую папку, на которую уже положил глаз Рамзес.
Иностранец обвел присутствующих настороженным быстрым взглядом из-под пенсне, забарабанил нервными пальцами по дубовой столешнице, весело пробормотал: "Ну что-с... Посмотрим, посмотрим". Затем увидел листок, предложений Цитрусова, пробежал глазами написанное и скривился, словно разжевал лимон. В следствии омрачившей узкое чело гостя печали, речь его исказилась грубыми лексическими погрешностями:
- Фи, какой грязный гадость! Конфуз, конфуз воняйт, господа! Позвольте, мы полагали, что ваша организация основана на принципах космополитизма! А что тут я вижу? Это же недорезанный фашизм, товарищи! Не ожидал. Мое профессион дэ фуа, то есть - исповедание веры, мое пуэнт д,онёр - как поняли, дело чести - не позволяйт! Лишают, так сказать, всякой возможности вступить на путь взаимовыгодного союза! Э-эх, голубы, и когда же до вас дойдет, как плохо гадить на свой собственный голова... - С горьким сожаление взглянув на Свеклотарова де Боннар поднялся.
- Вали, вали отсюда, козел вшиворогий! - процедил в след гостю Рамзес, - гнида американская! - саданув кулаком по столу, он резко качнулся, ножки стула с громким хрустом подломились, роняя лидера юных патриотов на декоративный асфальт. В тот же момент бдивший на балкончике амбал вскинул пистолет, выпустил пару пуль, сбивших плакат "Плюй в урну она твой друг". При этом сделал слишком резкий выпад, проломил бутафорский барьер и, роняя цветочные горшки, обрывая веревку с бельем, рухнул вниз непосредственно на распростертый среди обломков венского стула охраняемый объект. Сто двадцать кг чистого веса с высоты пяти метров! Что-то противно хрустнуло, заклокотало, ухнула в утробе амбала порвавшаяся струна.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53