А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Сам Ливий вскрытием социальных язв не увлекался. Соавторствуя с видными мастерами, Закрепа вносил жизнеутверждающие ноты в многоплановые реалистические полотна самого искреннего в мире киноискусства государства свинарок и пастухов. Особенно удавались ему пышные колхозные свадьбы, шумящие под бурно цветущими яблонями, комсомольские, с огоньком и задором праздники, овеянные романтикой палаточные радости геологов, а так же остросатирические и ресторанно-бордельные сцены для лент исторического и обличительного характера.
В общественной жизни сценарист занимал активную позицию, не чураяся изнурительной административной работы. В быту являлся одноженцем и многолюбом.
Перестройка раскрыла новые грани дарования Ливия. Он осуществил наконец-то хрустальную мечту своей жизни - фразы его текстов, как гоголевские, пушкинские или грибоедовские, растаскивались на цитаты. "У женщин свои секреты...", "Целый день я с Кефри...", "Все мои семеро детей занимаются танцем", "Чему не помешает больший объем?" - эти, а так же многие другие крылатые выражения выпорхнули из-под нержавеющего пера Ливия на телеэкраны и незамедлительно сделались народным достоянием.
Столкнувшись в ресторане Дома кинематографистов на тематическом банкете "Так жить нельзя", Закрепа и Тарановский посмотрели друг другу в глаза, напились до полного взаимопонимания и затеяли совместный проект.
- Крепись, партайгеноссе. Мы плюнем с тобой в вечность. - Тарановский, положив перед коллегой романа М.Булгакова "Мастер и Маргарита"
Последовавшая за этим напряженная работа на даче Закрепы в Перелыгино полностью обновила устаревший роман по линии пересмотра его слабоэротической направленности. В ярком, провокационном сценарии Маргарита и ее заумный любовник должны были явиться широким массам на крыльях столь близких этим массам основных инстинктов.
Бог с ним, конечно, с Булгаковым и намозолившим всем мозги Понтием Пилатом. Главное - испепеляющая страсть, сатанинские проделки Воланда, сводившиеся к тому, чтобы спалить в горниле плотского пожара весь город - а в сущности - государственную систему в целом.
По задумке авторов действие фильма разворачивается в "застойные" времена. Высокодуховный интеллигент написал нечто диссидентское и, пострадав за правду в лагерях, вышел на волю заметно преображенным: раздобрел на баланде и сменил умственную ориентацию на физиологическую. На вокзале его встречает истомившаяся воздержанием возлюбленная. Вместо того, чтобы затеять глубокую дискуссию о свободе слова, ужасах воспитательных учреждений строгого режима и застойного тоталитаризма, герой тянет подружку на чердак близлежащего дома. Происходит любовь. Волнующая, подробная, для зрителя в данном контексте - неожиданная. От обнаженных тел начинает тлеть солома и картонное рванье. Пламя охватывает чердак. Едва подхватив штаны, герой бежит со своей неудовлетворенной спутницей на чердак близлежащего дома. Снова секс - и снова возгорание - пламя страсти охватывает город. Любующийся панорамой столицы с Останкинской башни Воланд отмечает дымные хвосты над горящими точками и в экстазе воспламеняет саму башню. Прибывшие на места происшествий врачи и пожарные вместо того, чтобы заняться своим делом, вступают в беспорядочные половые отношения с пострадавшими.
Тарановский энергично взялся за пожарные сцены, торопясь высказать самое главное. На дворе - осень, мокрота и уныние. По замыслу же сценариста Москва должна предстать либо в майском цвету, либо уж утопать в снежной белизне, на фоне которой эффектно полыхают пожары. Пламя страсти, охватившее столицу - образная кульминация ленты, апофеоз в апогее (или апофигей, по меткому замечанию известного писателя). А чердачный неуемный секс героев - главная изюминка апофигея, которую следовало обсосать со всех сторон, как лакомую косточку. Кто мог подумать, что столь удачно начавшийся съемочный процесс упрется в героиню! Да в какую "героиню" - тьфу! Дура, растяпа, чертовка...
Выбор Юлика Барнаульского на главную роль был предопределен изначально - он-то и "пробил" этот фильм, найдя спонсора в лице Кленовского. С актрисой дела обстояли сложнее. Ей предстояло в одиночку вытягивать линию большого искусства, осуществлять спайку современности и классики. Просмотрев целый ряд фактурных актрис, считавших, что обнаженное тело в искусстве не должно вызывать низменных чувств, как Венера Милосская, к примеру, Сеня приуныл. Мрак! Все равно, что переснять феллиниевского "Казанову" силами ансамбля "Яр".
Гадкое у него было чувство. Мысли о собственной бездарности стали появляться с типичной для крупного художника настойчивостью. Сеня не стрелялся и не травился. Он пошел другим путем: у режиссера объявилась астма. Так полагала его супруга, разбуженная ночью хриплым хлюпаньем - Сеня храпел, уткнувшись лицом в подушку. Такого раньше никогда за ним не водилось.
Идея астмы Тарану понравилась - аура страдальца не помешает человеку искусства. Он продолжил поиски героини, смотря наобум мало-мальски значительные фильмы последних лет и скоро увидел ЕЕ. Совсем молоденькая, какая-то прозрачная, хрупкая, словно стеклянный кузнечик, с хвостиком на аптечной резинке и глазищами в пол-лица. А в глазах такое! Арсений раз за разом прокручивал кадры не замеченного зрителем фильма о войне. Крошечная роль второго плана: сельская девчонка трепетная, чистая полюбила в амбаре немецкого солдатика просто так - из жалости. Она была похожа сразу и на колдунью Марины Влади, и на Кабирию Джульетты Мазины и на ту единственную, которую, всякий понимающий мужик ищет до гробовой доски. Ищет, движется к далекой звезде, меняет в дороге ненужных спутниц, но посвящает ей, не встреченной, самое ценное, что вырастил в себе и пронес за душой через истребительные лихолетья.
Нечто колдовское, порочное и одновременно ни к чему житейскому не причастное было в ее прозрачных, слегка косящих глазах...
Касьян навел справки. Оказалось, что роль в фильме - единственная работа не профессионалки. Мара Илене работала медсестрой в городской больнице, в кинематограф и в фотомодели не рвалась. Однако на приглашение из киностудии откликнулась охотно и прибыла без всякого опоздания.
- Ждет, - сообщила помрежа Танечка, заглянув в комнату, где заседал худсовет в составе сценариста, оператора и главного героя под предводительством Тарановского. При этом Танечка сделала такое лицо, что стало ясно - снимать надо ее, а не замухрышек, подобранных черт знает где.
Девушка вошла, ошарашив комиссию отсутствием "звездности".
- Садитесь, деточка. Мария, Машенька? - сделал обаятельное лицо Тарановский.
- Мара. Мара Валдисовна... Я отчасти литовка. Немножко молдованка и капельку немка. А вообще - русская...
- Понятно, понятно! - обрадовался Касьян, словно это оправдывало его симпатию. - Ударный коктейль. Говорят, смешение кровей...
- Профессионального образования у вас, значит, нет? - угрожающим голосом вмешался Закрепа, с самого начала не одобрявший идею с использованием не фактурной героини. Он предлагал другую кандидатуру. Данные получше, чем у Мадонны и без всяких силиконов. К тому же киноработник.
У явившейся русской литовки, увы, зацепиться было не за что. В прямом и переносном смысле. Глаза, конечно, наличествуют. Но ведь они тут не Достоевского снимают. Закрепа сделал тяжелое лицо:
- Профессиональному мастерству не учились, а сниматься хотите, прозвучало как обвинение.
- Хочу. Я медсестрой работаю. Деньги нужны, - прямо ответила немецко-латышская русская низким тихим голосом. Вроде бы жалобно, но при этом ее тонкая бровь насмешливо приподнялась, то ли от стеснительности, то ли куражась. Не понравился этот взгляд сценаристу. А Тарановский прямо взвился, как ужаленный:
- Можем вам кое-что предложить, Машенька... - засуетился, вспотел плешью астматик. - Мы здесь планируем запуск...
- Ну, это пока в перспективе, - пресек завязывающуюся беседу Барнаульский. - Идут пробы. Претенденток много. Булгаков, дело серьезное.
- Булгаков?! - озарился стеклянный кузнечик, затрепетав крылышками. Это же мой любимый писатель!
- Не важно. - Строго осадил ее Барнаульский. - У всех любимый. - Он громыхнул стулом и стал нарочито шумно собирать со стола бумаги.
Было очевидно, что Мара ему тоже в душу не запала. Ситуация требовала борьбы, Касьян обожал махать кулаками, особенно в присутствии дам. Окинув членов немногочисленной комиссии равнодушно-усталым взглядом, он устало распорядился Танечке:
- Поставь Мару Валдисовну на завтра. Буду пробовать, - и зашелся в изнурительном кашле.
Мару Илене на роль взяли, Закрепа и Барнаульский затаились, ожидая неминуемого взрыва. Не та это была Мара, не из той оперы...
На вокзале - в сцене встречи с возлюбленным девушка проявила недюжинные способности - ей удалось натурально пустить слезу в семи дублях. Барнаульский даже вроде оттаял. Но ждал своего часа. Он пробил на чердаке предназначенного под огонь дома.
Группа в этот день действовала четко - все ладилось, клеилось, совпадало во времени. Ничего не разбили, не потеряли, никто не спутал график, не попал в Склиф с переломами, не вылетел срочным порядком для отдыха на Аляску. Даже пожарные подтянулись вовремя, а пиротехники отличились сообразительностью: рассчитали необходимую продолжительность бедствия и его масштабы, вместо того, что бы, опережая график, в порыве энтузиазма спалить весь район.
"Не к добру", - смекнул режиссер, привыкший к тому, что самый качественный материал добывается в кровавой схватке с обычной киношной безалаберностью. И угадал.
В процессе подготовки "горячей" сцены сразу же возникли противоречия. Нищая медсестра осмелилась диктовать Касьяну Тарановскому свои условия! Сводились они к следующему - если нужен "раздетый секс", пусть ищут дублершу. Дублершу, а? Она-то сама, кто, - Марина Влади?! Пошептавшись, Касьян и Барнаульский решили идти в своих художественных исканиях до конца.
К моменту технической готовности Барнаульский, натянувший в реквизиторском фургоне тельник и замусоленные тренировочные штаны прямо на голое тело, бодро поднялся на чердак. В углу на ящике темнело нечто категорически не сексуальное - кутающаяся в ватник героиня. Под ватником она была одета нарядно. Девичий стан облегали: мини-юбочка из тянучки и китайская кофтюля с люрексом. Ближе к телу имелось, по указанию режиссера, кое-какое кружевное бельишко, которое в порыве страсти должен был срывать распаленный колдовскими чарами влюбленный.
Актрисе предстояло показать камере спину, лишившись бюстгальтера. Так следовало из предварительного расклада. Но Касьян задумал подлянку, а Барнаульский целиком поддержал затею, предполагая оправдать свое поведение импровизацией. Мог же он, в конце концов, войти в роль? Не мужик, что ли? Не заслуженный разве артист? И не снимать же семь дублей с голой задницей на холодрыге пока эта цаца не осознает художественную оправданность режиссерского решения?! Разденет он ее, помнет как следует, а дальше пиротехники пустят дым, и сквозь него, ну прямо как у Феллини, начнет разворачиваться интим.
Солома, сплющенные картонные ящики, тряпье - вот и ложе любви. Партнеры пристроились, избегая смотреть друг на друга. Запылали софиты, щелкнула хлопушка, включилась камера. Подождав с минуту обычного заявления оператора: "Пленка кончилась, растудыть их в гнездо!" ( вошедшего в обиход профессионалов после трудных съемок бюджетно урезанной ленты "Забытое гнездо"), Тарановский мысленно перекрестился.
На фоне замутненного грязью окна герои жадно прильнули друг к другу. Барнаульский - настоящий талант - орудовал умело и киногенично. Облапив, словно спрут, крошку со всех сторон, он успел сдернуть собственные штаны и явить взору камеры белый рыхлый зад. Девушка взвизгнула, поваленная в солому, оператор взял "крупняк". Истосковавшийся по жениному телу дисседент-реобелетант, рвал девичью одежду, впивался зубами то в бретельки бюстгальтера, то в плечо. Маргарита яростно сопротивлялась. Однако выглядело это так, словно она торопилась завершить раздевание и насытиться долгожданной близостью.
- Ё-моё! Кусается, блин! - Барнаульский вскочил, обеими ладонями держась за седалище. - Ну, дает! Охренела совсем! Может, она ядовитая!
Касьян сделал отмашку, приостановив творческий процесс, и шагнул в кадр. Актриса плакала, прикрываясь обрывками одежды. Худенькое плечо дрожало, являя взору покрывшуюся мурашками кожу. Было совершенно не понятно, однако, как ей удалось укусить партнера ниже талии.
- Объяснитесь, Илене, - жестко потребовал режиссер. - Вы сорвали работу, искалечили партнера, испортили пленку и задолжали коллективу несколько сотен условных единиц.
- Не она... - Прогундосил с явной неохотой Юлик. - Крыса... Не могут площадку подготовить! Гнать всех взашей, никакой ответственности. Не видно что ли? Они же пищат!
После шумной разборки с техническим персоналом и главным художником выяснилось, что никто совершенно не виноват. На чердаке заброшенного дома сами по себе развелись крысы. Художник не обязан копаться в мусоре, а у помрежа - цветущий ринит в результате перенесенного на ногах чилийского гриппа. Касьян, лично осмотрев пострадавшего, высказал спорное предположение, что тот попросту напоролся на гвоздь. Юлий, еще не сообразивший, чьей жертвой предпочтительнее пасть в глазах общественности крысы или гвоздя, отстаивал теперь уже обе версии, открыв любопытным коллегам доступ к своему телу. Ознакомившимся с ситуацией, коллективу с помощью зеркала удалось доказать Барнаульскому, что следов зубов нет, а есть царапина, которую никак не могла оставить крысиная пасть. Заспорили о размерах крысиных зубов и вероятности перенесения ими вируса СПИДа. Переснимать не стали. Тарановский покинул пылающий чердак на грани астматического удушья в дружеских объятиях Ливия Закрепы...
Через полчаса возгорание было отснято со всех нужных точек и подчистую ликвидировано державшимися на стреме пожарными. Светотехники спешно загрузили аппаратуру в фургончик с надписью "Киносъемочная", в серебристо-обтекаемом микроавтобусе не новой, но впечатляюще японской модели, разместился творческий состав группы. Окна автобуса запотели, скрыв от глаз съемочной группы мрачный облик обреченного на слом дома, красную лаковую "пожарку" у облезлого, обезображенного копотью фасада. По рукам пошли стаканчики кофе, наполняемые из двухлитрового термоса улыбчивой Танечкой
- Сворачиваемся, Сень? - с надеждой осведомился Закрепа, бодро глянув на требовательного режиссера. - Офигенный материал, ей богу. Захочешь зиму - нет проблем. Пены у бутафоров до хера. Запалим на заснеженном макете панорамные пожары и задницу как ты хотел отснимем крупняком.
- Я хотел ее здесь, - нахохлился оклемавшийся после дымного чердака Касьян. И вспыхнул свойственным ему в моменты художественного напряжения необузданным влечением к иностранной лексике: - Едрена мазер! Бл-ли-ндаж по шею!.. Ху из ху? Я спрашиваю, кто здесь ху из? А? Растудыть всех этих задниц! В монастырь бы шли! В учительши... Так нет - все в секс-символы подались. Ебаут, натюрлихь, в леди! А для искусства собственную жопу жалеют... Жизнь свою на алтарь кладешь, кровью почти харкаешь... Тарановский сник и показательно закашлялся.
Все с осуждением посмотрели в хвост салона, где на последнем сидении скукожилась под каким-то тряпьем сорвавшая съемку героиня. Несчастная дрожала, но стаканчики с горячим кофе не доходили к ней.
- Понимаю, Касьян Никифорович, - подала она робкий голос, - у вас астма. А у меня - стыд... Мы же договаривались - только по пояс и без крупных планов.
- А вдохновение? Творческий порыв? Да ты знаешь, как наши мастера на площадке работали? По горло в ледяной воде на амбразуру лезли... Без дублеров! - Тарановский хлебнул из нового, заботливо поданного Таней стаканчика, обжегся, плюнул: - Бл-ли-ндаж!... Да кого это, вообще, колышет - "по пояс общим планом"?! А Ким Бессинджер, а Марлон Брандо! Федерико Феллини, если угодно...
- Вот я же не возражаю! В смысле Брандо, - осторожно подсел поближе к режиссеру с акцией миротворчества герой. Он периодически ощупывал левую ягодицу и одет был крайне странно - в помойный куртец средне-школьного размера, под которым полосатилась тельняшка, и серебристую норковую шапку. - Отснимусь, как скажешь, в соответствии с творческими планами и порывами твоего вдохновения. А кого условия не устраивают... - Он бросил взгляд на строптивую партнершу.
- Мы так поняли, что вы не намерены соответствовать требованиям режиссера? - прокурорским тоном осведомился у молчавшей виновницы конфликта Ливий.
- Раздетой сниматься отказываюсь, - твердо вымолвила та, прервав затянувшуюся паузу.
- Можете, милочка, считать себя свободной. Иск о компенсации материального и морального ущерба вам будет предъявлен в зале суда, торжественно изрек Тарановский, заметно переосмысливший образ героини фильма после вчерашнего инцидента.
Накануне натурных чердачных съемок персональная репетиция с главной исполнительницей затянулась. Касьян Никифорович затеял целую лекцию об эротическом элементе в искусстве, начиная с древнего Египта. Но исторической хронологией пренебрег. Неожиданно перейдя к ритуальному искусству любви у индусов-тантристов, он заторопился и вызвался подвезти Мару к метро. По дороге нервничал, дрожал коленом, нарушал правила движения и почему-то оказался в темном тупичке между заборами и новостройкой. Припарковавшись к безхозному кустарнику, задумался о любви к природе, о таинствах мастерства, непроизвольно схватил и сжал руку девушки, стал говорить горячо и непонятно. Мара неловко жалась к дверце, отцепляя от своего пальто мятущиеся руки астматика. Пробормотав что-то о младшей сестре, она ухитрилась выскочить из машины на грани насильственного поцелуя. И этим решила свою судьбу в искусстве.
Таким совершенно косвенным образом конфликт с неугодной исполнительницей вылился в заявление о разрыве сотрудничества, суде и материальной компенсации.
После чего удовлетворенный Барнаульский, уже отрицавший крысу, но опасавшийся, что поранивший его гвоздь был ржавым, отправился в поликлинику делать противостолбнячный укол. Режиссер и сценарист - на дачу последнего, осмысливать содержательную канву фильма и рассматривать кандидатуру новой героини.
Переодевшись в стеганую куртку на китайских перьях, виновница всех неприятностей побежала к метро. Симпатичный осветитель Виталик предложил подвезти девушку на собственном авто, но она решительно отказалась: "Мне далеко".
Больница, где работала Мара Илене, и впрямь находилась у самой кольцевой. На время съемок она взяла отпуск и плюс сколько надо обещала дать будущей кинозвезде за свой счет зам.зава отделением 1-й гнойной хирургии Валерия Юрьевна. С медсестрами здесь сложилась острая напряженка, дураков вкалывать за гроши в столь неприятном месте нашлось не много. После ухода Мары на все отделение осталась одна Шура - пенсионного возраста необъятная толстуха, тяжело переваливавшаяся на слоновьих ногах. Следом сонно ходили две вызывающе здоровые практикантки, все упорней думавшие о том, что подавать пиццу в какой-нибудь кооперативной харчевне куда веселее и прибыльнее, чем надрываться в здравоохранительном учреждении, убивающем юный оптимизм уже одним только неистребимым карболочным духом. А поэтому за техникой внутривенных уколов ученицы наблюдали слабо и общаться с пациентами-доходягами старались меньше - и без того жизнь не радует.
Ранний больничный ужин давно завершился, посетители покинули страдальцев, из старшего медперсонала осталась только дежурившая зам.зав.отделением Валерия Юрьевна. Она уже перекусила в ординаторской домашним бутербродом с котлетой и решила расслабиться под чай просмотром "Санта-Барбары". Черно-белый телевизор "Юность", был подарен врачам родственниками ракового усопшего, боявшимися взять обратно домой инфицированный предмет.
Лишь только раздались победные звуки музыкальной заставки и на экране побежали знакомые картинки, дверь тихо отворилась и перед Валерией Юрьевной появилась та, кому завидовал весь женский персонал отделения, та, которая уже больше принадлежала заэкранной кепвеловской фантасмагории, чем тутошнему реализму.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53