А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

А все, что до этого делал - ошибка". Гаденький, гаденький был голос! Рука Жостова поднялась словно против его воли, и тут же стало тяжело и мерзко в груди. Тошно, больно, словно втиснулся прямо под ребра когтистый чертяка. Сунув под язык валидол и хватая ртом воздух, Николай Игнатьевич вышел из зала.
Загрудинные спазмы стали повторяться все чаще, врачи склонились к диагнозу - грудная жаба, хотя и заявили, что заболевание протекает не типично. Никогда не отдыхавший Жестов совету подлечиться в кавказском санатории обрадовался и поспешил отбыть туда в самый неподходящий сезон - в конце ноября. Струсил, не хотел он видеть, как будут взрывать Храм. На Кавказе вроде полегчало, но стоило вернуться домой и увидеть из окна руины, как начались приступы с явным раздвоением личности. Жестов и не заметил сам, что взглянув на развалины, трижды перекрестился - ведь был он рожден и выращен в православной семье. При этом грудь разорвала острая боль, показалось, что рядом шмыгнул и забился под диван то ли козел, то ли худой боров. Николай Игнатьевич прибег к испытанному средству, приняв не медля полстакана коньяка и завел с боровом противную беседу.
Да, не ошибся Всемерзейший, предсказав Гнусарию Жостову тяжелую участь. Хоть и удалось Мелкому бесу сломить сопротивление подопечного, чуть не собственными копытами поднимая его руку при голосовании, удалось в результате этой победы разместиться в его утробе и обрести статус Гнусария, а полюбовное проживание не складывалось! Вместо того, чтобы покатиться по намеченной наклонной дорожке в сторону общегосударственного сатанизма, бывший комиссар затеял форменную внутреннюю войну. Гнусарию никак не удавалось укрепить свои позиции и приходилось даже временами обосабливаться, поскольку была опасность попасть под влияние Жостова.
Сцена на мосту с Архитектором произвела на Гнусария самое мрачное впечатление. Он едва дотянул до кабинета в клокотавшей праведным гневом груди Жостова, обособился и шмыгнул под диван. Тяжкая была обстановка в этой комнате, да еще появились в алюминиевой трубе стекляшки из Храма предметы для беса крайне вредные. От них спазмы кишки так и закручивают, вся шерсть дыбом встает. А бороться надо.
- Так, выходит, ты Вождю народов, самому товарищу Сталину не веришь? прошипел вконец озлобившийся Гнусарий провокационный вопрос и с удовольствием наблюдал, как исказила растерянность мужественные черты Жестова.
- Его могли использовать в своих целях враги государства... - без обычной уверенности заявил Николай Игнатьевич.
- Могли. Но не Сталина. Иосиф Виссарионович - мудрый и добрый человек. Понял - Добрый человек! Ему приходится быть жестоким, что бы в борьбе с чуждыми элементами построить новое общество - общество всеобщего счастья. А это и есть высшее Добро. - Воспользовавшись замешательством Жостова, Гнусарий выбрался из-под дивана и спрятался за спинку хозяйского кресла. Ты ведь знаешь, как любит советский народ своего вождя. Миллионы отдадут за него свою жизнь не колеблясь.
- И я отдам, - Жостов прикрыл ладонью глаза. - Сталин - добрый человек.
- А теперь, будь любезен, сунь эту алюминиевую трубку в ящик стола и сделай выдох. Потеснись, комиссар, - Гнусарий превратился в тяжелое черное облачко и это облачно вместе с дымом папиросы вдохнул Николай Игнатьевич."
Глава 32
Новый год для россиянина - что пиршественный стол для бедолаги, страдающего тяжкими хроническими заболеваниями. Заболевания, тихо тлеющие при скудном рационе диет и прочих ограничений, разгораются в полную мощь на просторе праздничной вседозволенности. Обостряется все, что затаилось, болит все, что еще может болеть. Но тяжелее всего приходится голове. Мозг попеременно затопляют волны эйфории и депрессивного психоза.
Но вот остается позади незримый порог, время переваливает через опасную черту, а вместе с ним и страна. Вскоре оказывается, что пациент скорее жив, чем мертв, что глава государства не подал в отставку, не загремел в ЦКБ, как ожидалось, а благополучно отметил праздник в кругу семьи и подмосковной природы.
Эта новогодняя ночь прошла не столь гладко. В Москве оказалось не мало людей, ставших причиной странных происшествий.
Отправившаяся на прогулку троица устроилась на черепичном коньке своего флигелька. Шарль был все в том же парчовом пиджаке, кривоногий Амарелло в своем мундире и белых лосинах, Батон - в шерстяном обличие кота. Как явились из дома на крышу, так и сидели. Но никто из троицы не зяб на зимнем ветру. Снег облетал их стороной, словно скользя по невидимому куполу.
Дворик и переулки были белы, чисты и пустынны. Весело глядели в ночь окна цековской башни. Там сквозь шторы мелькали экраны телевизоров и светились разноцветные огни елок - устраивали свой маленький праздник заключенные в коробках квартир люди. При желании стены становились прозрачными, дома превращались в пестрые пчелиные ульи из которых выплывал, увеличиваясь в масштабе, отдельный интересующий объект. Причем, не зависимо от того, на каком расстоянии от крыши флигелька он находился - хоть в Карибском бассейне.
Задумав поразвлечься, роландовская свита наметила адреса знакомых по текущей прессе лиц. Этими лицами, что вполне понятно, оказались лица государственные, примелькавшиеся, праздновавшие Новый год в загородных резиденциях. Одни - в одних, другие - в других, третьи - в третьих. Показатели комфортности проживания госдеятелей и личные симпатии членов свиты зачастую оказывались обманчивыми. Не все жили согласно доходам, а доходы - явные и скрытые - далеко не всегда соответствовали занимаемой должности и популярности лидера.
Смешливого Батона больше всего тянуло к энергичному политику, бодро выкрикивающему лозунги, в том числе малопонятные и мало приличные в кругу супруги и печального сына.
- Душить их надо, душить! Однозначно! Все отобрать и поделить! Поровну среди своих. Никаких привилегий чужим, блин! - размышлял он вслух, откушивая иноземные деликатесы.
- Котов душить призывает! - взволновался Батон, наблюдавший за жилищем кудрявого.
- Он сумасшедший. У меня есть справка, - заступился Шарль и действительно предъявил бланк с печатями и штемпелями, на котором выделялось непонятное определение "вялотекущая паранойя".
- Я хочу к президенту. Люблю президентов, - канючил Амарелло сверкая праздничным люминисцентным бельмом.
- Э-э... старик. Экселенц сказал - без глупостей. Кеннеди - это не умно. И Линкольн тоже. Постреляют тут без тебя. - У Шарля все еще, несмотря на починенное пенсне, было гнусное настроение.
- Если к президенту нельзя, хочу к бородавчатому. И к рябому, упортвовал Амарелло.
- Зациклился на политике, - присвистнул кот, отчего снег полетел с веток ясеней и во дворике образовалась метель. - Давайте так: всем раздадим поровну, как советовал кудрявый. Да и лысый, что в Мавзолее отдыхает. Но только по списку. Провернем все быстренько и пройдемся по бабам.
- А и правда, хрен с ними, с политиками, - махнул рукой Шарль. - Кого они здесь колышет?
- Голосуем за блиц-программу "шестьсот секунд". Все за, - шустро свернул прения Батон. - Внимание - пуск!
Тут же в разных концах Москвы и даже в пригороде, в жилищах, оборудованных драгоценной импортной вечной сантехникой, заурчало в трубах и донеслась к праздничному столу невообразимая даже для привокзального российского сортира вонь.
- Глянь, откуда тянет, - прервал кудрявый свои парламентские речи прямым обращение к жене. - Всех надо сажать. В вагоны и на Колыму! Пусть параши чистят, демократы гребаные.
- Вова! - взвизгнула в туалете женщина и, изменившись лицом, выскочила в коридор. Вслед за ней по дубовому паркету двигалась вулканическая масса фекалийного содержания.
Вызванная пострадавшими "Техпомощь" явилась не быстро.
- Ну что, засрались? - недовольно потянул носом прямо с порога специалист с кольцами толстой проволоки на плече. Лицо у него было открытое, мужественное, русское, как на плакатах, зовущих молодежь в Сибирь. И сам он был решительный, крепкий - из тех, кому по расчетам кудрявого, предстояло осуществлять его программу в действии.
- Тросов на вас не напасешься. По будням - на службе, в праздники дома. И все за свое - по уши в дерьме.
Шмякая сапогами в зловонной жиже, хмурый пролетарий двинулся к месту аварии. Оттуда донеслось гневное:
- Чего документы в сортир ложите? Во, говнюки! - показал он напарнику ком извлеченных из унитаза бланков с цветными портретами кудрявого.
- Заткни хайло! Я - представитель власти! - не щадя красного пиджака налетел с кулаками на испачкавшегося специалиста политик.
- Тем более. Пошел на хер, убийца, - с необоснованной яростью парировал рабочий, пренебрегая дракой. Широко размахивая своей проволокой, он со знанием дела шуровал ею в унитазе. Итальянский кафель, германские полотенца, зеркала и флакончики знаменитых во всем мире фирм щедро покрывались знаками справедливого возмездия.
Аналогичные инциденты произошли и у политических оппонентов кудрявого, о чем он не знал. Каждый полагал, что неприятности коснулись лишь его одного во время мирных возлияний, смакования домашнего пирога со стерлядью, умной беседы или десерта с интимом.
Среди затопленцев фекалийными массами даже оказался один, павший смерть храбрых при исполнении священного долга. Лидер партии Патриотических сил, будучи утомлен традиционным славянским ритуалом возлияний, почуял неладное не сразу и долго еще декламировал с нарастающим вдохновением "там русский дух, там Русью пахнет!", сидя в одиночестве под алыми стягами с паукообразной символикой. Когда лидер, роняя со стола посуду, нетвердо поднялся, что бы отсалютовать взметенной рукой портретам Сталина и Берии, его ботинки зашмякали в ползущей из коридора жиже. Страшное нашествие инородных сил, спровоцированное врагами отечества, стремилось опоганить святыни! Сорвав со стены атаманскую шашку, Каркашов бросился на врага и крушил все вокруг, выкрикивая под свист клинка: "Жидовская харя, армянская харя, чучмекское рыло, говнилы демократии!" Здесь, как выяснилось позже при вскрытии тела и судебном разбирательстве, воин поперхнулся отрыжкой, закашлялся, запутался в павших знаменах и свалился ничком в канализационные безобразия, где и был найден утром товарищами по оружию в бездыханным состоянии.
- Им это дерьмо еще долго разгребать придется, - отмахнулся Амарелло. - А нам то что с этого? Скучно.
Пауза затянулась. Сидели, скучая, вертя головами и разглядывая окружающие дома. Инициативу вновь проявил Батон.
- А как же с мафией? Я готовился! Я читал про мафию. Я ее даже видел!
- Ага. Пальцева и его гостей. Шелупонь, - невесело хмыкнул Шарль.
- Во, во! Пальнем по этим! Противные, - поддержал Кота Амарелло.
- У меня есть списки. Состав большой, подарчной массы не хватит. Московские коллекторы опорожнены на политиков... Надо запросить помощь в Европе. - Задумался Батон.
- Ё-моё! - Шарль схватился за голову. - Ну и праздничек... Вон в шестнадцатиэтажке распахнули окна и мечутся. Видать - из нашей клиентуры.
- Пахнет вонью, - лирически улыбнулся Амарелло. - Может пострелять тех, кто будет разбегаться?
- Узколобый примитивизм, - отрубил Шарль.
- Если мы будем спорить, то не уложимся в праздничную ночь. Как самый молодой и энергичный, как подлинный секс-символ группы, беру ответственность на себя. Три утра, господа! Я предлагаю вот что...- Батон хитро прищурился, прокручивая в остроухой голове новогодний сюрприз. Его соображения уловили и одобрили.
- Выпускай! - скомандовал Амарелло. Шарль молча кивнул.
С выполнением задумки Батона произошли накладки. Он не учел временных поясов и то, что российские мафиози предпочитают новогодничать в теплых краях.
В результате мирно завтракавший на террасе у моря человек - весь в белом, хлопковом, мнущемся, шуганул газетой неведомо откуда взявшегося в этих местах ворона. Но тот не улетел, а уселся на верчено-золоченую спинку кресла.
- Умная птичка, - просюсюкала завтракавшая с господином юная леди, ненавязчиво перетянутая кое-где по загорелому телу яркими жгутиками. И кинула птице кусочек омлета с рыжиками. - Смотри, Сева, грибов не ест, блин.
Сева Бароновский, известный в деловых кругах под кличкой Барон, поморщился - он не любил птиц. Не любил животных, людей, завтракавшую с ним красотку. Ее он хотел. Но слабо, для антуража. Зато очень сильно и по-настоящему хотел денег. Чем дальше - тем больше. Чем больше, тем свирепей. Деньги вдохновляли и составляли смысл. Ради них, не замечая ни синего моря, ни искательно прилипчивого солнца, ни дня, ни ночи, вертелся Барон, как наскипидаренный. Убрать, подставить, крутануть, хапнуть. Еще, еще, еще... Богатство не привилегия и не блажь - это судьба.
Ворон повел рубиновым глазом, уставился на господина в белом и отчетливо произнес:
- Сдохнешь, Сева. Как собака под забором. Такая ж трагедия, мамочка моя!... - птица взлетела, оставив на столе между вазочкой с орхидеями и кофейной чашкой музейного фарфора вырезку из газеты, где рядом с рекламой колготок Сан-Пеллегрино в разделе криминальной хроники сухо сообщалось о расстреле и зверском сожжении в собственной машине известного российского бизнесмена Бароновского. Указывалось имя, кличка и сфера деятельности. На фотографии был изображен Сева, снятый с бокалом на каком-то фуршете, а рядом запечатлено место происшествия, действительно, у невзрачного фабричного забора. Сбоку красным фломастером была проставлена дата. Барон пригляделся - не фломастер использовал писавший - свежую кровь. Тонко пискнув, он повалился на бок, потянув на себя скатерть. Кофе залил белую тенниску, украшенную всемирно знаменитым фирменным знаком...
...Десятки черных птиц, блестя гробовым оперением, накаркали в эту ночь скорую кончину не одному из бодрых хозяев жизни, предполагавших обитать на этой земле в том же статусе вечно. Увы, срок истекал. Сообщение мало кого радовало. Иногда вызывало лишь легкое замешательство, порой повергало в трепет и даже приводило к летальному исходу. Особенно не повезло тем, кто по странному стечению обстоятельств получил новогодние "подарки" от шутников по двум направлениям - и как госдеятели, и как мафиози. Им, сражающимся с канализационными лавами подобно жителям печально известной Помпеи, пришлось еще отбиваться от нападок воронья, кружившего над бедствием со своими не своевременными сообщениями.
- Ну, все! Спите спокойно, дорогие москвичи, - Батон отряхнул лапы, испачканные почему-то птичьим пометом. - Это ж не прогулка у нас вышла трудовая вахта какая-то. Всю ночь их дерьмо разгребали. Где звонкое веселье, где безудержная вакханалия чувств?
- Позвольте мне занять внимание на пару минут. Короткий репортаж вести с культурных полей, - деликатно предложил Шарль. Повинуясь его жесту, в ограждавшем свиту куполе открылось окно. Прямо в приемный покой клиники Склифософского. Дежурная бригада отделения экстренной помощи приняла нового пациента. Его принесли на носилках безмолвно-безденежные санитары и перевалили на операционный стол. Присмотревшись, хирург в марлевой повязке сказал: "Будем резать..."
После банкета в "Музе" Бася Мунро вернулся в хорошенькую, с прибамбасами бордельной роскоши, квартирку. И обнаружил, принимая ванну, что подаренные иностранцем серьги не снимаются. К утру уши покраснели, распухли, а серые жемчужины превратились в багровые нарывы. Предстояло, однако, новогоднее выступление в клубе "Феллини" за вполне основательные бабки. Бася решился на трудовой подвиг. Прикрыв нарывы клипсами в виде бабочек и не пожалев макияжа для освежения изможденного бессонницей лица, актер исполнил свой номер с неподдельным трагическим вдохновением. Изящно раскланялся перед бушевавшей публикой и уже в гримерке рухнул на диван, сжимая ладонями пульсирующие нарывы. Друг и аккомпаниатор Баси по прозвищу Везувий, увез стонущую супер-звезду в Склиф, где ей (звезде) и была оказана необходимая хирургическая помощь.
С забинтованной на манер "Чебурашка" головой, - на каждом ухе лежали пропитанные мазью Вишневского личные Басины памперсы ( марлевых салфеток в клинике почему-то не оказалось), певец королевства любви лежал в пятнадцатиместной палате, среди представителей мужского пола, получивших различные лицевые повреждения светлой новогодней ночью. Не до конца протрезвевший контингент в изысканных выражениях делился впечатлениями о случившемся. Бася старался не слушать, сосредоточиться на высоком, несуетном. Он почувствовал, что уже далеко не так молод и свеж, как хотелось бы и что перья и корсажы чем-то не соответствуют возросшей в результате пережитого потрясения эстетической требовательности. Он был готов переосмыслить свою творческую позицию и сменить художественное кредо. На гребне нового миропонимания пришла к Басе задумка новой программы под названием "Дитя пророка", где не будет ни стразов, ни ажурных колготок, а лишь голый эстетизм и глубина философии особой ориентации.
- Коварный ты, Шарль, - промурлыкал Батон. - Такую любовь опошлил!
Помолчали и решили заглянуть к Белле, известной в департаменте невозвращенке по имени Зелла.
Белле и без шуток бывших коллег приходилось не сладко. Невзгоды подкосили ее. Вначале все шло гладко и весело. Лина оказалась настолько противной, что ее заморозку можно было считать акцией по очистке окружающей среды. Накачивать спиртным ее не пришлось. Надралась до состояния риз по собственной инициативе и здорово поддала голожопой певичке - очевидно, по ошибочной наводке иностранца. Кроме того, бесчувственная Лина в процессе стаскивания ее по лестнице, умудрилась сильно укусить супруга за щиколотку. Что вдохновило Берта на решительные действия. Он лично упаковал свою лапушку в морозильную камеру и выставил терморегулятор на предельный холод. Но чертовке не пришлось насладиться завершением дела. Когда в дверях кладовой появилась Мара, ее сразило видение. Увидела она пустынный берег реки и человека в одеяниях палача. Рядом стояли четверо спешившихся всадников, в ботфортах и шляпах с перьями. Один из них - граф де ла Фер говорил тяжело и сумрачно. После чего кивнул палачу и увел друзей. А палач из Лилля поднял над головой меч... Пленница рванулась, что есть сил стараясь освободиться от пут, но не успела. Лезвие обрушилось с тяжелым свистом. Покатилась в траву белокурая отсеченная голова...
...Инцидент с Линой благополучно разрешился благодаря вмешательству Шарля. Но госпожа Левичек стала задумчивой и неприятной в общении. Альберт по телефону говорил задушенным голосом, очевидно, боялся лежавшей дома супруги. Мара вообще, помолчав, опустила трубку, в результате чего восхитительная Изабелла Левичек осталась новогодней ночью один на один с бутылкой водки "Абсолют".
В Лейпциг ей звонить не хотелось, дочь и бывший муж казались совершенно чужими людьми, а всякие, вполне достойные кандидаты на интим, вызывали омерзение. Белла не сомневалась, что среди них снова появиться тот, кто разыскал лилльского палача. И предпочла одиночество.
- Эк ее разобрало... - покачал головой Амарелло, огорченный состоянием Беллы. - Экселенц прав, пусть еще с населением поработает. На кухне я как-нибудь справлюсь. Господину Пальцеву, поди, не легче сейчас приходится. Га-га-га! - оживился клыкастый. - Ну и праздничек у них вышел!
Альберту Владленовичу, и правда, веселиться было не с чего. Что-то вмешалось в его планы, что-то необъяснимое. Изабеллу словно подменили. Куда подевалась восхитительная чертовка, обожавшая рискованную игру, презиравшая опасность? Это она изобрела рискованный способ расправы с Линой под носом у веселящихся гостей и пронырливой обслуги. Утверждала, что ликвидация соперницы в бытовых условиях - акция унизительная для всех участников и, прежде всего, для жертвы. Финалу предстояло прозвучать мощно и значительно. Утром нового года они должны были извлечь заледеневший труп и увезти в лес для произведения церемонии величественного захоронения.
И вот теперь неудачливый убийца сидит у кровати простуженной жены ничего, к счастью, не помнящей о происшествии и принявшей версию Шарля. Напоив супругу снотворным, Альберт закрылся в кабинете и достал коньяк.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53