А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Причем - мучительного. Бабушка Варюша называла его "сдельщик с совестью". Я думал, профессия такая - "сдельщик". Сделал, значит, построил.
Мама спешно вышла замуж за человека, в которого безумно влюбилась. Думаю, она переживала самую возвышенную пору влюбленности, когда утонула в холодной, быстрой карельской реке. Их байдарка перевернулась. Слышал, как бабушка рассказывала своей подруге, что Гриша совсем поседел от горя и подался в какую-то очень рискованную и дальнюю экспедицию.
А отец ушел жить к другой женщине, оставив меня с бабушкой. Варюша не признала новой семьи сына, да и его держала на расстоянии. И все же отец упорно приходил к нам по субботам, бабушка одевала меня и выводила в коридор, где он, не снимая верхней одежды, молчаливо сидел на табурете под вешалкой. Мы отправлялись гулять. Всегда в одном и том же направлении - к Каменному мосту и знаменитому дому на набережной. Я видел, как строился бассейн "Москва" - отец водил меня прямо на стройплощадку. Тогда я узнал, что на месте бассейна стоял Храм, сооруженный в честь героев войны 1812 года и взорванный большевиками. В десять лет я уже был крупным специалистом по этому сооружению и тому, что находилось окрест. В шестнадцать понял -Храм и Дом - нечто значительно большее, чем архитектурные сооружение, религиозного и жилищно-бытового назначения. Больше даже, чем символ эпохи, порождавшей утопистов-мечтателей, превращавших их в монстров и пожиравших их... Храм и Дом - это моя судьба.
В институте втихаря начал писать нечто вроде семейной саги. Потом много раз бросал и снова возвращался к ней... - Максим прислушался к мерному дыханию Ласика. - Не обижайся, Хуйлион, что я никогда не рассказывал тебе всего этого. Наверно боялся, что ты назовешь меня сопливым гуманитарием. Ведь ты считал меня поверхностным лириком, Ласик?
В ответ прозвучало лишь бурное, но вполне сонное посапывание. Хронический ринит Ласкера не излечили суровые жизненные испытания. Максим продолжил свой рассказ, адресуя его ночи:
- Потом я постарался вытеснить из башки все это наваждение и сосредоточиться только на нашей работе в "ящике". Но от судьбы не уйдешь. Мне позвонила жена отца: "Миша умирает". Примчавшись в Москву в августе восемьдесят седьмого, я застал отца на самом краю - тяжелый инсульт. Язык не слушается, а глаза...Эх, Ласик, видел я такие глаза. Мальчишкой на Ленгорах у того самого отстрелянного старого пса и еще у Фирса. Ты помнишь, старик, нашу удачную серию опытов. Собаки засыпали под воздействием внушения нашего аппарата, просто валились с ног, как от наркоза. И просыпались от мысленного приказа. Фирс был мудрый, но меня принял за старшего и доверился целиком, с собачей жертвенной преданностью. А я... Я приказывал ему ложиться у прибора и включал кнопку. В тот раз пес скулил, ерошил шерсть и никак не хотел подчиниться. Потом лег, положив свою седую голову на вытянутые лапы и долго смотрел на меня. Пес хотел перебороть аппарат или заставить меня отказаться от опыта - он внушал мне, что занимаюсь я плохим делом... Я оказался сильнее, усыпил. Но разбудить его уже не смог.
Отец не мог говорить, а глаза у него были точно такие, как у Фирса. С той же мольбой и смирением... Я понял то, что понял в финале своей жизни он: "Никем нельзя жертвовать даже во имя самых высоких идей. Уничтожить живое - разрушить себя. Убить человека - это убить весь мир". Он хотел, что бы это осознал его сын и помог осознать другим. Я словно прозрел: Стоп! Куда же ты ломишься, олух!? Запретная зона! Опасно для жизни... Ведь мы ж с тобой сами побаивались, Ласик. Старались отогнать прочь сомнения насчет того, кто и как будет использовать наш прибор... Старались не думать... Похоронив отца, я решил намертво, что не должен больше возвращаться к этому нашему "великому делу". Уговорил шефа отпустить меня, ссылаясь на болезнь бабушки, а тебя избегал. Боялся, что не сумею устоять перед твоим натиском... Потом устроился инженером в самое завалящее КБ и стал писать семейную сагу - исполнял то, что мысленно пообещал сделать отцу... Вот, Ласик, так я произошла моя капитуляция с передовых рубежей научного прогресса.
Максим прислушался к ритмичному сопению друга, подумал, что до утра теперь не уснет, перевернулся на бок, закрыл глаза и словно нырнул в другое измерение.
Через несколько минут покрякивая поднялся с тюфяка Ласкер. Выпил воды из ковша, подкинул дров в печь, набросил на плечи куртку, вернулся в комнату и присел к письменному столу. Опасливо поглядывая на спящего хозяина, включил настольную лампу, просмотрел стопку книг, обнаружил лежавшую под ними рукопись.
Сверху оказалась страница 111. Начиналась она странно: "В Оперетте давали "Графа Люксембурга". Подперев ладонью щеку, как делал в школе, Лион начал читать.
Глава 9
"...В Оперетте давали "Графа Люксембурга". К концу ноября изрядно приморозило, многие женщины были в мехах. Вернее, не женщины, а дамы, то есть, недорезанные нэпманши. Они располагались в передних рядах партера и ложах бенуар, сверкая из темноты бриллиантовыми искрами и стеклами перламутровых биноклей. Те же, кто назывались "гражданочками" и сидели на дешевых местах галерки, обшаривали жадными глазами разжиревших буржуек и наслаждались мыслями о скорой экспроприации. Звучало слово мудрено, но означало акцию простую и приятную: отнять и поделить поровну. При этом почему-то предполагалось, что обнищавшие нэпманши займут места у примусов в коммунальных кухнях, а женщины трудовые, сглатывающие голодную слюну у зеркальных дверей торгсинов, станут проживать под хрустальными люстрами, как вот этот самый поющий граф. Мебель, конечно, будет обита атласом и вся в золоченых завитушках, а уж мехов... Мехов полный шифоньер, хоть на собрание одевай, хоть в очередь за хлебом. Только какая такая очередь у богачей?
Богачам продукты на дом приносят или выдают в спецпайках, как товарищу Жостову.
Так идеологически невыдержанно и совершенно нехудожественно воспринимала спектакль Клавдия Сушко. Она сидела в четвертом ряду партера рядом с Серафимой Генриховной Жостовой и ее дочерью Варенькой. Варя время от времени переваливала с боку на бок свой огромный живот и держала за руку супруга - Льва Всеволодовича (имя-то какое - язык свихнешь). Несмотря на беременность двадцатилетняя женщина выглядела приятно: живо блестели из-под кудрявой блондинистой челки черные, любопытные глаза, вздымалась под темно-синим крепсатином набухшая грудь, а губы, чуть подкрашенные вишневой помадой в виде бантика, дулись капризно и мило. Варвара Николаевна, сама будущая примадонна, притащила всех в театр полюбоваться лучшей подругой, дебютировавшей на столичной сцене.
Роль, если говорить откровенно, оказалась совсем не видной. Выбежала Людочка раз в виде горничной, похохотала зычно и неестественно и вот уже второе действие даже в глубине сцены с веником не показывалась. Клавдия ждала подружку Вари только для того, чтобы похлопать, поскольку именно затем ее сюда и привели хозяева. Вообще горничная графа даже в исполнении будущей примадонны, интересовала ее меньше всего, хоть и являлась товарищем по профессии. Не зря россияне пролетарскую революцию провернули. Граф хоть и подмигивал смазливой прислуге, но, видать сразу, в театр ее с собой бы не взял. А вот Жостовы не погнушались не только пригласить на премьеру, но и посадить рядом с собой домработницу. Таким образом Клавдия Сильвестровна Сушко - бывшая крестьянка, бывшая фабричная работница, а нынче - помощница по хозяйству у большого начальника, сидела на дорогих местах плечом к плечу с мужчиной профессорского или министерского вида. Сосед этот явился на спектакль без дамы, чем сразу привлек благоухавшую хозяйскими духами Клаву. Это была крупная, мощная двадцатипятилетняя женщина в самом расцвете сил с деревенским румянцем, густо присыпанным светлой пудрой, и гранеными хрустальными бусами вокруг сильной короткой шеи. Она застреляла глазом влево на мужественный профиль "министра", поправляя быстрыми пальцами короткие завитые пряди и прикидывая, решиться ли тот в антракте заговорить с ней.
После окончания первого действия все устремились в буфет, где было и ситро и шампанское в серебряных ведерках, и бублики и бутерброды с осетриной, икрой. Очередь разделилась на две категории - за ситром под бубличек и за шампанским с икоркой. Но и там и тут говорили об одном. Будто показывали в цирке распиленную женщину и не сумели обратно соединить. Говорили преимущественно гражданочки и объясняли скептически настроенным мужчинам, что были уже в мае подобные случаи, провел в Варьете заезжий иностранец сеанс магии, после которого все деньги у зрителей превратились в бумагу, женщины же оказались совершенно обнаженными. А поскольку афериста так и не поймали, вполне возможно, что он опять объявился в Москве под новой фамилией и с самыми отвратительными намерениями.
- Простите, гражданка, и вы верите этим обывательским домыслам? строго спросил Клаву тот самый симпатичный сосед по креслу. Она, только что горячо клявшаяся, что лично знает пострадавшую от манипуляций мага женщину, стыдливо зарделась и отрицательно замотала головой.
- Да сплетни все это. Фантазирую так, для беседы. - Клавдия смело взглянула на представительного мужчину и поправила завиток на виске.
- Вот и я так думаю, - без улыбки сказал тот. - И лично вам, исходя из особой симпатии, сплетнями увлекаться не советую.
До конца антракта думала Клава о словах соседа, думала и потом, когда в зале стало темно, а на сцене - ослепительно ярко. Искоса поглядывая на серьезный профиль представительного мужчины, в конце концов решила, что разговор в антракте был лишь поводом завязать знакомство. И аж вспыхнула вся, когда незнакомец передал ей программку, а в ней оказалась записочка! Вопрос застыл на подкрашенных губах Клавы - сосед был целиком поглощен происходящим на сцене и она смекнула, что получение записки надо держать в тайне от Жостовых.
Вполне вероятно, что Клавдии удалось бы в этот театральный вечер выяснить гораздо больше о намерениях кавалера. Но только прямо после того, как комик на сцене с грохотом повалил колонну, увенчанную бутафорской вазой (ваза упала ватно, но за кулисами сильно громыхнули жестью), именно в этот самый момент Варя ойкнула, схватилась за живот и шепнула мужу: "Началось!"
Лежа на полотняных носилках в машине медицинской помощи, роженица отстраняла пропитанный нашатырем ватный тампон и капризничала: "Вот уж не вовремя! У Людочки фантастический выход в финале..."
Отвезли Варвару в лучший московский роддом. Лев промаялся в вестибюле целую ночь, меряя нервными шагами шахматный пол и позвонил домой лишь в восемь утра.
- Только что родила! Мальчик, Мишенька!
Новоиспеченные дед и баба молча сидели в гостиной у большого овального стола, застеленного кружевной, мелким крючком вязанной скатертью. За широким окном серело мутное ноябрьское утро. Дом на набережной еще не проснулся и едва золотился во мгле окутанный туманом купол Храма.
- Вроде все не так уж и плохо получается. А, Серафима? - глава семьи, отсутствовавший в театре по причине занятости на службе, заглянул в глаза жены с неподходящей моменту печалью.
- Совсем не плохо, Коленька, - Серафима Генриховна поднялась и подойдя сзади, обняла мужа за плечи. Стоя за спиной Жостова, эта миниатюрная брюнетка с прямым пробором в волнистых волосах оказалась капельку выше его обритой наголо "под Котовского" головы. Она всхлипнула, прижалась к колючей щеке. На воротник болотного френча закапали слезы.
- Ну, ну... - мужчина сжал узкую длиннопалую кисть жены и сказал как-то слишком напористо: - Не плохо, говоришь!? Отлично, Симочка! Совершенно отлично!
Серафима Генриховна поняла, какую тревогу гнал от себя этот сильный, замкнутый человек. Последнее время красный командир Жостов, руководящий ныне крупнейшим подразделением Наркомфина, верный ленинец, коммунист и атеист по уму и совести, мучился тайным страхом. С чего-то Николай Игнатьевич решил, что и сам он и близкие его прокляты.
... А ведь хорошее было семейство, если не считать сурового главы его, - веселое. Люди порядочные, хоть и взбалмошные. Оно и понятно: в роду Серафимы все певцы и музыканты. А разве от такого наследия отступишь? К вечеринкам у Жостовых Клавдия относилась с пониманием. В старой квартире она время от времени помогала Серафиме и Варе убираться после гостей. А теперь перебралась вместе с ними в новые хоромы для постоянной помощи по хозяйству, имея тайный умысел найти супруга в среде важных соседей Жостова. Спала Клавдия на топчане, поместившемся в кухонной нише. Ниша эта предназначалась специально для прислуги и могла задергиваться шторой.
Даром, что комнат четыре, а специального помещения для домработницы не предусмотрено. Не запланировано, что ли, постоянное проживание таковой в пролетарской семье? И непонятно, как же тогда строители мыслили? Дом, хоть и народный, но правительственный. А это значит, что мужчины до ночи на своих ответственных постах надрываются, а жены тоже по службе заняты. Серафима Генриховна, например, вместо того, что бы в постели до полдня нежиться, каждое утро, перехватив бутерброд, убегает в специальную школу, где учит способных детей музыке. Варвара училище художественное пока бросила - дите каждые три часа кушать просит. Да еще постирать, приготовить, в комнатах убраться надо, - как тут без помощницы обойтись? А если уж наняли человека, то и приличное место ему для проживания обеспечить требуется, а не закуток на кухне, где все до самой ночи толкутся.
Клавадия лежала на спине, прислушиваясь к ночным непривычным еще звукам. В коротких волосах белели тряпичные папильотки, глаза смотрели в потолок, в его новейшую нетронутую чистоту, светящуюся даже в темноте. Все тут было новенькое, с иголочки. И пахло еще свежим деревом от паркета, сухой штукатуркой. Особо удивлял жестяной шкаф на кухне - закругленный такой, блестящий. В шкафу стоял бак для отходов, но выносить помои не было нужды. Промеж стен Дома располагалась шахта и по ней ездил на платформе вверх и вниз специальный человек. Подъедет к квартире, откроет железную дверцу и грязный бак обменяет на чистый! А если представить сколько в этаком домине подобных шахт понастроено и сколько людей на уборке мусора задействовано, то получается целая фабрика! Клавины приятельницы, узнав про такое чудо, все в гости просились, потому что в рассказы ее не до конца верили.
А взглянуть тут было на что. Почище музея. Вот хотя бы в ванную комнату зайти - и то в обморок можно рухнуть. Первые дни в новой квартире Клавдия не могла налюбоваться на вентили в ванной и все забегала, чтобы их покрутить. Ведь никакой печи или газовой топки! Крутанешь синий - холодная вода, крутанешь красный - горячая! Прямо из стены льется в любое время дня и ночи. Мойся, сколько душе угодно, стирай - вода не считанная. Ванна белая-белая, а стены над ней все кафельными плитами выложены, новенькими, блестящими. Разве сравнить с бывшим жильем?
До переселения занимали Жостовы две комнаты на первом этаже деревянного дома. Постирушка в коридоре, печи дровяные, помыться, уж извините, в бане. И пятеро соседей на одной кухне круглые сутки толкутся. В гостиной теснота, книг завалы, рояль огромный и финтифлюшки всякие, от старой жизни музыкантов доставшиеся, везде натыканы. Даже голова мраморная на тумбе. Человек в кудрях с пустыми белыми глазами. Говорят, великий композитор. Но зачем без глаз-то? И вообще зачем чужая каменная голова в такой теснотище?
Так вот из этой развалющей хибары, дорогой сердцу Серафимы Генриховны воспоминаниями о дореволюционной юности и владении всем двухэтажным домом, Жостовых еле-еле в новую квартиру под белы рученьки выволокли. Приехали на машине солидные товарищи и увезли Николая Игнатьевича для беседы. А на столе ордер оставили, поздравив супругу. Мол, владейте, уважаемая, заселяйтесь и живите по всем законным правам в лучшей новостройке столицы. Серафима Генриховна, на что женщина не практичная, восприняла все правильно. Она не стала цепляться за фамильное барахло, напротив - мужу всю плешь проела, что он человек заслуженный, в боях за советскую власть отличившийся, контузию претерпевший, за что награжден медалями и орденами. А тут сыро, тесно, Варя ребеночка ждет, Лев Всеволодович - муж законный по углам, как чужой, жмется... Жостов на это все молчал и молчал. Потом схватил с вешалки пальто - и во двор. Гулял чуть ли не до рассвета. Да не с бабами, ясное дело, со своими мыслями.
Все это Клава, соседка Жостовых, в то время фабричная рабочая, своими глазами видела. Да и слышала не мало. Из чего составила мнение: Серафима Генриховна, хоть и барынька, а женщина работящая и о семье болеющая. Сам же Жостов, пусть и большой чин, а мужик насквозь нехозяйственный. То ли перед начальством бескорыстием своим отличиться хотел, то ли контузию не до конца вылечили. Не исключено, что остались бы Жостовы в своих двух комнатах, если бы не подоспевший внучек. Он и стал последним аргументом в пользу переезда.
Из роддома Варю привезли уже в новую квартиру, где в отдельной спальне молодых супругов стояла наготове детская кроватка с желтой блестящей решеткой, с матрасиком и одеяльцем. Клаве предложили занять место постоянной домработницы с проживанием в новой квартире. И вышло, что разместились все совсем даже неплохо.
Во-первых, рояль двухметровый подарили музыкальной школе, а взамен приобрели пианино плохонькое с золотыми буквами Siettr над клавишами и надписью рядом по иностранному, конечно, "Гран при 1911 года". Уместилось оно в комнате Серафимы. Из старых вещей перетащили в столовую необъятный буфет черного резного дерева, пропахший корицей и мускатным орехом от дореволюционных времен, стол круглый, голову композитора, книги пыльнющие и всякую незабвенную мелкую рухлядь, которую Клавдия неделю перетирала и мыла.
Книги и разные карты разместились в кабинете, где герой гражданской войны теперь обрел заслуженное место для работы и отдыха. Место ему пришлось по душе и как-то сразу стало насиженным: появились на тяжелом письменном столе бумажки, папки и подаренный к юбилею товарищами самоцветный чернильный прибор с промокательной штуковиной; рассыпался в ящиках папиросный табак, легли на полки толщенные книги и встали у их корешков фотографии. Красноармейцы с пулеметом и шашками, усатый человек в папахе, Варенька с куклой, Серафима в белом парике и царском платье - это из роли.
Приютилась у спинки кресла для согревания больной поясницы маленькая клетчатая подушечка. Ее Серафима собственноручно соорудила из итальянского козьей шерсти шарфа, которым ее покойный батюшка кутал в морозы свое знаменитое певческое горло. И еще появился в кабинете Жостова запах, определенный Варей "армейским". Может от хранящихся в шкафу портупеи с планшетом и папирос, а то и от коньячка, припрятанного в сейфе.
Самую маленькую комнату, выходящую окном в квадратный глубокий двор, заняла Серафима Генриховна со своим пианино и шелковыми кремовыми шторами в расписную фиалку. Здесь стояла супружеская кровать, но Николай Игнатьевич засиживался в кабинете допоздна и постепенно приспособил для ночевки находившийся там диван.
Клаву прямо потрясло, что вместе с квартирой Жостовым полагалась и новая мебель специально для жильцов этого дома изготовленная. Причем совершенно бесплатно. Правда, ко всем новеньким стульям, шкафам и полкам были привинчены жестяные номера и предполагалось, что мебель, как и жилье, проживающий здесь начальник получил во временное пользование от своего государства. Служишь на важном посту - пользуйся. Уволили - будь добр передать более достойному. Справедливо придумано? Абсолютно. А если пока не для всех тружеников такие благоустроенные дома выстроены, то ведь и труженик труженику рознь, как не тверди о равенстве. Есть пъяницы, лодыри, саботажники, ворюги и вообще - люди государственно вредные. Что ж им - тоже горячую воду прямо ванну подавай? Нет, тут все правильно рассудили ответственные товарищи, дом заселявшие.
Вот что еще не до конца продумано, так это семейный вопрос. Если внимательно рассмотреть портрет молодой Серафимы, нарисованный каким-то знаменитым художником, можно догадаться, что была она девушка красивая.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53