А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Заводчик Никуличев, главный благотворитель, сорок тысяч рублей выдал на постройку. Учить будут. Отсель пойдут конторщики, бухгалтеры, приказчики… На сорок-то тысяч не один дом, а можно пять деревень построить, как наша Попиха.
Сурово посмотрел на меня, добавил памятные слова:
– Вырастай, Костюха. Отдам я тебя в это училище, будут тебя тереть, как теркой, выучат, вовек отца станешь помнить. Отсюда прямая дорога в скубенты. Тебе учиться, а мы с матерью поработаем, сами выдюжим и тебя в люди вытянем…
Из этой поездки в село остались в памяти незабываемые слова отца: «Будут тереть, как теркой».
Не испытал я в этой школе сладостной боли познания. Не коснулась меня «терка» строгой школьной дисциплины. Жизнь обернулась и пошла по другому направлению, а не так, как отец хотел.
Жаль. Многое было бы иначе. Хуже или лучше, но иначе…
9. ДРАКА
СТАРИКИ, и те не помнят, с каких пор завелась враждебная рознь между деревнями, принадлежавшими когда-то помещику Головину, – головинскими и бывшими монастырскими. Кажется, все поделено, размежевано, узаконено. А по прежнему обычаю существует необъяснимая вражда, сопровождаемая драками.
Мне пришлось быть очевидцем одного незабываемого сражения.
Было это во Фролы, в большой пивной праздник. Пожалуй, в девятьсот восьмом году. Моя мать еще была жива. Она уговаривала отца не ходить «в эту кашу».
– Убьют, на кого ты нас с Костюхой покидаешь! Не пущу!..
Отец не послушал мать, оттолкнул ее, вытащил вересовый кол из изгороди и заторопился к драке.
Сходились две большие партии, две шатии. Шли стеной одна на другую, человек по пятьсот, как потом стало известно. От Ивановской шатровой мельницы под гармонный и частушечный рев двинулись из монастырских деревень матерые парни и подростки. Навстречу им вышли из Боровикова таким же слаженным строем, не меньше числом и с такой же «музыкой» головинские головорезы, не раз прославленные в драках прежде.
Вооружение – железные трости, колья, булыжники, гири на ремешках. Ножи запрещались неписаным за коном и взаимным пониманием, ружья не допускались тоже, а револьверов ни у кого не было.
Мы с матерью стояли на берегу Лебзовки, примерно за полверсты от места драки.
Неистовые крики, ругань, треск кольев, рев битых и даже «ура» заглушили все земное, человеческое.
Помню, мать с заплаканными глазами высматривала, где в этом месиве мотается мой батько. Но в многолюдной толчее, да еще издали, ничего не разобрать.
Девки головинских деревень под руки приводили к нам на бережок раненых. Отмывали водой, перевязывали платками, разорванными рубахами.
С двух сторон битых-перебитых всерьез и налегке насчитывалось свыше двухсот человек. Большинство из них на своих ногах могли добраться до Устьянской больницы.
Драка считалась вполне мирной, без жертв. И потому не вошла в историю генеральных драк головинщины с монастырщиной, скоро была забыта.
Мой отец от удара острым камнем чуть повыше левого глаза получил в схватке глубокий шрам и некоторое время гордился этой отметиной, как наградой…
Из-за чего назревали и возникали драки, ни тогда, ни после никто не мог объяснить.
10. КАЗАКИ
ОТ ДЕРЕВНИ Ивановской до речки Лебзовки они мчались – пыль столбом. На речке спешились, выкупались и стали коней купать. Из нашей Попихи все это видели, и, поскольку от казаков добра не ждали, мужики поголовно, кроме десятского Пашки Петрушина, попрятались, кто где мог. Кто в сарае в сено зарылся, кто в подовин за печку укрылся, в стога и в скирды залезли, а некоторые догадались убежать в кокоуревский ельник, куда никакой казак не проберется при всем желании. Остались в деревне одни бабы с ребятней мал мала меньше.
Шесть всадников в белых гимнастерках, ружья за спиной, сабли сбоку, въехали в Попиху. Несколько баб перестали на задворках шевелить сено, вышли на улицу. Притихли, с опаской поглядывая на круглолицых, упитанных казаков. Старший из них крикнул:
– Бабы, молока! Да нет ли похолодней, с погребка?!
Шесть кринок молока опорожнили казаки мгновенно, не сходя с лошадей. Один из них сказал за всех спасибо и спросил:
– А почему такая мертвая деревня? Где мужики?
Бабы неохотно ответили:
– Кто где – кто на сплаве, кто на рыбалке, кто на пожнях докашивает…
– Не нас ли испугались?
– Зачем пугаться, – отвечали бабы, – наши мужики смиренные, зла никому не делают. Стегать их не за что… – Говорят бабы, а сами робеют: у казаков нагайки в руках плетеные, с оловянными наконечниками.
Из другого конца деревни по пыльной улице в стоптанных валенках, не робея, шел, переваливаясь с боку на бок, бобыль Пашка Петрушин. Подошел, поклонился:
– Здравствуйте, господа начальнички… И нас не миновали. Ваше дело тоже подневольное – куда пошлют да что прикажут, то и делаете. Служба!
– Смотри, какой философ! Ты лучше скажи нам, почему и куда мужики попрятались? – спросил старший.
– Куда – не знаю, а почему – известное дело почему: не хотят быть поротыми.
– А за что? Чего они такого натворили?
– А ведь и ни за что можно под горячую руку. Страху-то вы кое-где поднагнали, вот и прячутся.
– Да не ври, Пашка, на людей, все при своих делах, никто не хоронится. Чего тебе дурь в голову лезет напраслину возводить? – возразили бабы.
– Во все века прятались, – невзирая на соседок, продолжал Пашка, – наша местность такая: от Грозного Ивана прятались, от новгородцев прятались, от польских панов прятались, от никоновцев прятались, теперь вас побаиваются. А почему? Рассудите сами…
– На обратном пути рассудим, – пообещал старший, – зря прятаться не стали бы. Видно, есть отчего.
– А ничего нет, – занозисто ответил Пашка, – у нас тут не плуты и не воры, не разбойники. А свой закон: береженое и бог бережет, против сильного не борись, с богатым не судись…
– Поехали, хлопцы! – скомандовал старший.
Пришпорив коней, все шестеро понеслись по большому проселку.
– Бог миловал! – перекрестились бабы.
Казаки возвращались из своего объезда другим путем. Больше их в Попихе не видали.
11. КОЛЕЧКО
КОГДА смерть стоит у порога, не трудно догадаться, что она скоро войдет в избу.
Моего отца, охваченного после очередной драки «антоновым огнем», фельдшер объявил безнадежным. Отец принял этот приговор довольно спокойно, сказав:
– Сам вижу, сам знаю… Позовите попа, может, есть тот свет, пусть исповедает.
Привезли попа. Накинув на себя серебристый набрюшник-епитрахиль, поп прочел страничку из Евангелия, поспрашивал отца о грехах, причастил, ткнул крестом в губы и, получив монетки, уехал восвояси.
У отца было еще время отдать кое-какие распоряжения:
– Умру, выходи замуж хоть за черта, только не обижай сироту Костюшу, – завещал он моей мачехе, прожившей с ним всего полгода.
Меня он погладил по голове, прослезился:
– Жаль, не вырастил тебя, не выучил птенчика летать… Будешь большой – умей за себя постоять. Выучись…
Я ответил ему слезами.
– Разобрало, значит…
Он лежал на широкой лавке, к ней была приставлена скамейка, чтобы больной, разбитый в драке отец не скатился на пол. Левая рука у него от самой кисти и до плеча ужасно распухла и посинела до черноты. Это и был антонов огонь. На указательном, распухшем пальце резко обозначилось белое, как из сметаны, кольцо.
Не раз отец пытался снять это кольцо, оно не снималось. Мешала опухоль и загрубевшие складки на сгибах пальца.
– Позовите Турку, надо проститься и сказать ему дело, – потребовал отец.
Алеха Турка не замедлил прибежать к нам в избу.
– Ну, чего ты, Иван, надумал, не твое время спешить на тот свет, где кабаков нет. Живи…
– Антонов огонь кого хошь спалит, – горько усмехнулся отец. – Не устоишь. Одно худо – не знаю, от чьей руки подыхаю. В потемках не приметил, кто меня так дернул… А тебя вот о чем попрошу: поприглядывай за сиротой, не давай в обиду…
Собравшись с силами, отец привстал с лавки, дотянулся до сапожного верстака, взял острый нож и, стиснув зубы, стал срезать с пальца складки и опухоль, дабы без усилий снять колечко.
Турка даже не успел отнять у него нож, да это и не удалось бы.
Густая, как показалось, черная кровь сползала и капала на пол. Отец снял окровавленное кольцо, подал Турке:
– Носи обо мне на память… Хороните меня рядом с покойной Марьей. Вот и все…
Через два дня, в холодное утро, по снежному первопутку отвезли отца на погост.
Звонил самый малый, бедный колокол.
Надсадно галдели голодные галки.
12. ДОДЫРЯ
СТАРИК Додыря всю жизнь прожил холостым. У него не было своих детей. Но очень любил он внучатого племянника Петьку. Петьке шел пятый год. Как такого не любить, не побаловать гостинцем или самодельной игрушкой вроде выструганного из дерева конька.
Летом Петька бегал по деревне полуголый, в длинной рубашонке, ему пока еще, по условиям местной жизни, штанишки не полагались. Петька любил Додырю пуще отца и матери и звал его дедушкой. Однажды из огорода, что под окнами у Додыри, Петька испуганно закричал:
– Дедушка! Меня червяк укусил!
Додыря знал, что иногда из ближнего болота в деревню заползали гадюки. Он бросился на крик ребенка.
– Где червяк? Какой он?
– Сюда спрятался, на грядки…
Додыря быстро обнаружил на капустной гряде змею не короче аршина. И поскольку он был обут в крепкие сапоги, кинулся топтать гадюку. Петька опять закричал:
– Дедушка, не топчи красивого червяка…
Додыря не слышал детской просьбы. Ему не до того. В исступлении он словно бы плясал на гадюке, разорванной коваными каблуками на три части, но все еще шевелившейся. Петька стоял и утирал слезы, то ли от боли, причиненной гадюкой, то ли из жалости, что дедушка изломал столь невиданного, нарядного червяка.
С гадюкой покончено. Додыря подбежал к Петьке:
– Которое место червяк укусил?
– А вот тут, – ребенок показал на ноге, чуть пониже коленки, две малых язвочки, вокруг которых появилась чуть заметная краснота.
Додыря припал губами к уязвленному месту и торопливо начал высасывать и сплевывать пущенный гадюкой яд. Такую общеизвестную в деревнях операцию он проделал весьма тщательно и под конец даже прищемил зубами до боли кожицу на Петькиной ноге так, что тот взревел.
– А если начнет пухнуть, придется везти в больницу, – проговорил Додыря и на всякий случай крикнул из огорода своему брату – Петькину отцу:
– Федька, запрягай лошадь, может, в село торопиться надо. Ребенка-то змея обожгла!
Сбежались все родственники и соседи. Охи да ахи. Но Додыря всех упредил:
– Прошу без паники. Змея убита, яд из ножки я не побоялся отсосать и зубами выдавить. Все утихомирится.
В больницу не пришлось ехать. Обошлось.
Петькина мать скроила и сшила Петьке холщовые порточки.
Додыря принялся ему шить сапожонки.
И в разговоре с соседями не мог скрывать своей нечаянной радости:
– Ребенка спас, и сегодня ангел господень за убитие гада спишет с меня сорок грехов. Это уж как есть!
13. КЛЮЧЕВАЯ ВОДА
В НАШЕЙ деревне, на удивление всему свету, в каждой избе рождались ребятишки и ни одной девчонки. И все погодки – один за другим. Стали подростками – шагнули чуть-чуть в сознательную жизнь. И началось с того:
кто кого переборет,
кто кого обгонит,
кто кого перескачет,
кто кого перепляшет,
кто кого перехвастает,
кто больше грибов насобирает, рыбы наудит.
Одним словом, кто кого опередит, тот и главнее.
Спорили, состязались по всяким доступным детскому уму вопросам. Кто из ребят, например, всех красивей? Тут приходили к общему безобидному мнению: в нашей Попихе – ни одного красивого парня. Были красивые да богатые в других деревнях, и тех хотелось побить. Но бить стали значительно позднее, когда все мы подросли, тех из ребят, которые повиднее, больше девчатам нравились.
Однажды такого красавца из Зародова Кольку Выборнова так по головушке трахнули завистники красоты, что он, как резаный баран, весь облился кровью. А какая на нем была роскошная, с вышивкой шелковая рубаха! И ударили-то вроде бы шутя, узелком семечек. Правда, в семечках был запрятан камешек пятифунтовый.
Это случилось потом. А пока мы были, что называется, мал мала меньше, изощрялись в перепалках мирным, дипломатическим путем.
Возник как-то серьезный спор между нами: в чьем колодце вода вкуснее? Создали комиссию изо всех ребятишек в возрасте от семи и до десяти лет. Пошли всей гурьбой пробовать воду. У колодцев были журавли. Черпали мы воду бадейками, пробовали пить пригоршнями, а то и просто в наклон, по-телячьи.
Ходили, ходили от колодца к колодцу и пришли к заключению:
У Мишки Петуха в колодце вода глинистая, мутная, не то что пить, глядеть противно;
у Афони Пронина в колодце вода пахнет прелой кожей;
у братьев Толчельниковых самый глубокий колодец, и вода настолько холодная, что зубы трещат, когда пьешь. И ничем не пахнет. Вода и не должна пахнуть, если она настоящая. Все говорят, что в этом колодце вода ключевая. Черпай сколько хочешь – не убывает. И скотина ее любит, и вся деревня ходит на этот колодец брать воду в самовары к чаю;
хуже всех (по общему признанию) оказалась вода в колодце, принадлежащем моему опекуну. Колодец был вырыт моим отцом незадолго до смерти. Запущен. Летом – тина, зимой в ведрах вытаскивали замороженных лягушат. Какая же тут вода, пробовать противно! А главное – не ключевая, и воняет, коровы, и те не пьют из этого колодца…
Выводы нашей детской «комиссии» глубоко запали в мою душу. Я, как самый поздний из всей ребятни, однако смышленый и практичный, решил нарушить вопиющую несправедливость. Надо сделать воду ключевой! И почему взрослые об этом сами не догадываются? Я знал, что самый большой ключ в нашей деревне – это тот, который без дела торчит в дверях покосившейся горницы Вани Гоголька. Зачем ему там торчать? Не лучше ли с пользой для дела бросить ключ в колодец и таким простейшим способом сделать роду вкусной. Я так и поступил. В великой тайне похитил у Гоголька ключ, спрятал под рубашонку, пронес через всю Попиху и швырнул в опекунский колодец так, что сидевшие на срубе крупные глазастые лягушки со страху прыгнули и нырнули в самую глубину.
Не утерпел. Похвастал ребятам:
– Скоро и у нас настоится ключевая вода. – И рассказал, почему.
У Ивана Гоголька рука не легкая. А кто за меня заступится? Ни отца, ни матери…
Дрань получил я заслуженную.
Опекун «пожалел» и еще добавил кожаным сапожным шпандырем.
Теперь-то я знаю, как делается ключевая вода.
14. ДЕТСТВО БОСОНОГОЕ
ГОРОДСКИЕ дети познают природу по цветным картинкам.
К нам, выросшим в деревне, познание окружающего мира приходило не из книжек.
Мы еще в школу не ходили, а уже загадывали загадки, перенимая их у взрослых. Пересказывали сказки с добавлением своих выдумок.
В лесу, собирая грибы и ягоды, мы затевали такую игру, которая и взрослым бы впору: поочередно завязывали друг другу глаза и угадывали запахи ягод – черемухи и смородины, земляники и голубики. Трудно было отличить рыжики от груздей и волнух, но и в этом преуспевали, нарочно заранее принюхивались, чтобы в следующий раз не опростоволоситься. А что касается запахов сапожного ремесла, которым занимались у нас в каждой избе, тут и разбираться было нечего: мы не просто знали, мы любили запах свежего дегтя, скрипучей кожи, спиртового лака. Не полагалось, но мы с аппетитом вдыхали приятный дух созревшего хмеля и знали вкус сусла, крепкого хлебного кваса и пива, которое не только по усам текло, но и в рот попадало.
Навоз, свежая и лежалая солома, зеленый горох, сорванный с гряды огурец – все имеет свои и только свои запахи.
На слух мы, ребятишки, тоже не обижались. В стаде каждую корову знали по голосу, а свежее, парное молоко – это самое первое, что познали во младенчестве по виду, вкусу и запаху и по звуку струи, когда доят корову в деревянный или оцинкованный подойник.
Мы могли не хуже взрослых определить, чьи петухи рано поутру начинают перекличку. И лай собак чуже-деревенских, и пение птиц – от крякания коростеля до самого заслуженного артиста в птичьем мире – соловья, – все постигали без книжек. А в книжках искали нечто другое, неизвестное и загадочное…
По зимнему следу мы видели, кто пробежал и давно ли: волк, лисица или заяц – и спешили доложить тому, у кого ружье наготове.
Мы не любили и не могли любить тех, кто разорял птичьи гнезда и муравейники. Таким мы учиняли короткий допрос: «А что будет с тобой и твоими родителями, если спалить вашу избу? Где жить станете? Любо вам будет? Да что там говорить! За разорение птичкина жилья вот тебе от всех нас по затрещине!»
Разоритель не сопротивлялся – хуже будет. Придерживая рукой сползающие портки, он бежал от нас без оглядки.
В наших играх не обходилось без спортивного задора. Бегали взапуски, кто быстрей, прыгали через ручей – кто дальше, через изгороди – кто выше, ныряли все зараз, а один наблюдал: кто последний вынырнет, тот победитель. Игра в козонки или бабки развивала меткость руки и глаза.
Играли в прятки – ухоронки. Гонки верхом на лошадях устраивали тайком от взрослых, когда кони паслись на дальних выгонах.
Лапта, городки, катание вдоль улицы деревянного шара и всякие другие игрища, завершаемые пляской, не требовали от нас особой выдумки. Все это переходило к нам от старших, от нас к младшим. Мы не знали городских игр, так же как городским ребятам не были свойственны наши детские забавы.
Наше детство было в полном смысле босоногим. Как только весной начинала прощипываться зеленая травка, мы снимали валенки или сапожонки и до «белых мух» бегали босые по лужам, лугам, по грязи и болотным трясинам.
По силам нашим, а иногда и сверх сил, доставалась работенка: навоз отвозить, сено сгребать и сушить, хворост рубить. Сбегать куда – тоже упрашивать не надо.
Помогать взрослым мы почитали делом почетным, благодарным. И слышали от старших:
– Дождались, смотри-ка, не зря они хлеб жуют…
Нам, деревенским, не чужды были зачатки познаний самобытной красоты, пусть простейшего, но все же искусства. Кому, как не ребятишкам, выпадало на долю чистить к празднику медные бляшки на сбруе? Мелкой золой и обрывком старого валенка мы до яркости натирали древние медные складни и старообрядческие кресты, сработанные триста лет назад неизвестными устюжанами. А как радовались каждой книжке, открывающей мировые тайны!
Перед пасхой – весенним праздником – в каждой избе новые обои. Мы бегали из избы в избу угадывать – чьи лучше. Тут наши «художественные вкусы» расходились: кому нравились цветочки, кому виноградные кисти и разлапистые подсолнухи. На некоторых обоях изображались сценки из деревенской жизни, а на нее мы и без этих рисунков нагляделись вдосталь.
Копеечные картины, священные и житейские, отпечатанные миллионными тиражами Сытиным, украшали даже самые беднейшие избы. Каждая картинка, будь то «Страшный суд», «Бой на море», или «Сражение с японцами», или «Жизнь человека до самой смерти» – все это крайне интересовало нас, наводило на размышления….
15. КАРАСИКИ И КИТАЙСКИЕ ЯБЛОЧКИ
ПО СОСЕДСТВУ с нашей Попихой в деревне Шилово, не знаю по каким-то родственным правам, в давнюю пору одному крестьянину перешло в наследство не очень богатое помещичье имение.
Яблоневый сад, в саду еще какие-то неизвестные, не здешние деревья, и там же, возле сада, пруд, в котором разводились и никогда не вылавливались караси.
Помню, владельцу фамилия – Козлов. Иду однажды за Шилово в осинник за грибами. Навстречу мне бабы-соседки с полными, корзинами живых карасей, каждый размером с рукавицу, чешуйки блестят, как новенькие гривенники.
– Где это наловили столько?
– Иди, – говорят, – в Шилово, к Козлову. У него вся вода из пруда ушла сквозь землю, а карасей обсохло видимо-невидимо! Всем без копеечки раздает, бери, сколько можешь унести. Все равно погибнут…
Я вместо леса – в усадьбу к Козлову. И не знаю, как к хозяину обратиться.
Стою с корзиной и на обмелевший пруд посматриваю.
А караси в грязной тине и ряске кишат вгустую.
– Не теряйся, малыш, накладывай корзину и тащи. Видишь, какая прорва наплодилась, – предложил мне старик Козлов, ухмыляясь в бороду.
Наполнив корзину карасями, я пошел из сада и попутно поднял с земли несколько маленьких китайских яблочков, какие росли только в Шилове, в этом бывшем помещичьем саду.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19